Чужое лицо

Я показывал просто: как сбить шаг, как ударить в печень, как не тянуться за рукой, если тебя ловят на это, как входить ближе, чем противник ждёт, как валить человека, который тяжелее тебя. Это были не красивые приёмы. В моей прошлой жизни меня учили иначе, для другой войны, но тело помнило. Здесь о многом таком не слышали или не отрабатывали.

К концу недели меня в десятке уже не любили, но уважали. Это было лучше любви.

Леонтий наблюдал за тренировками и иногда вмешивался.

— Ты сейчас сломаешь ему локоть.

— Не сломаю.

— Уже почти сломал.

Я отпускал.

Леший в эти дни мелькал по городу. То у хлебной лавки, то у ворот, то у корчмы, где пили возчики. Один раз я увидел, как он пляшет перед тремя велесовичами. Один бросил ему кость. Леший поймал её, поклонился так низко, что ткнулся лбом в грязь, и завыл. Велесовичи ушли, смеясь. Через минуту Леший уже сидел у стены и слушал двух слуг, которые спорили о поставках в детинец.

Он был опасен. Но полезен.

К концу недели я понял, что в отряде долго не проживу.

Не потому, что меня обязательно убьют. Хотя и это было возможно. Проблема была в другом: наёмников могли в любой день вывести из города. Для Боряты и велесовичей это был расходный отряд. Сегодня они стояли в Мерове, завтра их могли отправить к переправе, на границу, к болотам, к любой дыре, куда жалко посылать городскую дружину.

Мне нельзя было уходить из Мерова. Я пришёл не за пайкой и не за медным жалованьем.

Вечером седьмого дня я решил: утром уйду.

Не честно. Не красиво. Просто исчезну, пока десяток не вывели на работу. Задаток я почти не тронул. Кольчуга моя. Меч мой. Если поймают — будет плохо. Если останусь — может быть хуже.

Ночью нас подняли ударом в железо.

Я вскочил сразу. В общей казарме люди ругались, хватали сапоги, ремни, оружие. Кто-то спросонья ударился головой о балку. Косарь уже стоял у двери.

— Встали! Все встали! Железо на себя, сухари в мешок, кто через десять минут не во дворе — получит по спине и всё равно пойдёт!

Рябой натягивал сапог и матерился.

— Куда нас несёт среди ночи?

— Морановские жгут деревню в тридцати верстах, — сказал Косарь. — Приказ Береста: весь отряд выходит сейчас.

В казарме стало тише.

Тридцать вёрст ночью. Горящая деревня. Морановские. Возможно, мёртвые.

Я застегнул ремень, проверил нож, меч, лук, кольчугу. Дезертировать стало поздно. Или неудобно. Или слишком похоже на то, что я сбегаю не из отряда, а от деревни.

Леонтий стоял рядом.

— В суете ты можешь уйти сейчас, — сказал он. — Никто сразу не заметит.

Я посмотрел на людей, которые торопливо собирались. Бывшие крестьяне. Беглые холопы. Разорившиеся горожане. Бандиты. Пьяницы. Люди, которых не жалко.

И деревня в тридцати верстах.

— Один раз можно повоевать, — сказал я.

— Потому что деревня?

— Потому что деревня. И потому что мне надо понять, как морановские воюют.

— И потому что у тебя осталось два отката.

Я проверил, на месте ли знак под одеждой. Он был там. Как всегда.

— И поэтому тоже.

Во дворе уже строился отряд. Факелы чадили. Лошади били копытами. Берест ругался с посыльным. Косарь считал свой десяток и орал на тех, кто путал ремни.

У ворот казармы, в темноте за забором, стоял нищий юродивый и чесал бороду.

Леший увидел меня, оскалился и показал три пальца.

Я сделал вид, что не заметил.

Через несколько минут ворота открылись, и отряд вышел из Мерова в ночь.