Страница 52 из 117
— Простые ратники тоже не любят, когда их держат за дураков.
Деньги я взял и ушёл. Шлем остался в лавке. Шея сразу почувствовала свободу, но вместе с ней пришло другое: без шлема я выглядел ещё страннее.
Недорогой постоялый двор нашёлся на улице между торгом и ремесленными рядами. Назывался он никак. Просто двор, конюшня, общая комната, несколько мест за перегородкой и хозяин с лицом человека, который давно перестал верить постояльцам.
Он оглядел меня с ног до головы.
— Ночлег, еда или место для драки?
— Ночлег и еда.
— Драться будешь за воротами. Блевать у забора. Украдёшь — отдам дружинникам. Умрёшь — вынесу утром, но за вынос возьму из твоих вещей.
— Гостеприимно.
— Дёшево. Гостеприимно — это на другой улице.
Деньги он взял сам. Женщина в тёмном переднике принесла похлёбку и хлеб, но правил она не называла и в расчёт не лезла. Здесь всё было ясно без объяснений: двор принадлежал хозяину, женщины работали.
Сутки я осматривался.
Ходил немного, слушал много. В Мерове официальная версия уже была везде. Её говорили у торга, в очереди за хлебом, в общей комнате постоялого двора, возле колодца, у лавок. Одни повторяли уверенно. Другие осторожно. Третьи так, будто давно поняли: спорить можно только там, где тебя не слышат.
Княжескую семью уничтожили морановичи. Борята был под мороком. Велесовичи морок сняли. Теперь Борята собирает город и защищает людей. Настоящий княжич утонул, бедняга, а Борята сам бросался в омут, пытался вытащить, чуть не погиб. Тот, кто сейчас где-то ходит и называет себя Святославом, — самозванец. Может, морановская подстава. Может, мертвяк. Может, дурень, которого скоро поймают.
Я сидел с деревянной миской похлёбки и слушал, как двое мужиков у соседнего стола обсуждали мою смерть.
— Говорят, княжич-то и не тонул, — сказал один.
Второй сразу понизил голос.
— Ты тише. За такие слова вчера человека к приказным увели.
— А я что? Я говорю, люди говорят.
— Люди много говорят. Потом на площади стоят и делают вид, что висельника не видят.
Первый замолчал и принялся за кашу.
Леонтий стоял за моей спиной.
— Они боятся даже слуха, — сказал он.
— Значит, Борята всё сделал правильно.
— Ты говоришь так, будто хвалишь его.
— Я говорю, что это работает. Он не просто занял город. Он занял рассказ о том, что случилось.
— И что ты собираешься делать?
— То же самое. Только позже.
— Ложью?
Я помешал похлёбку. Есть уже не хотелось.
— Правду тоже нужно разносить. Сама она до людей не дойдёт.
Леонтий не ответил. В этот раз ему нечем было возразить сразу.
Велесовичи ходили по городу открыто. Их легко было узнать по знакам на плащах. Они почти никогда не ходили по одному: обычно трое, иногда пятеро. Люди уступали им дорогу раньше, чем те просили. Городские дружинники держались с ними осторожно. Не как слуги, но и не как равные.
Леонтий помогал замечать тех, кто слишком внимательно смотрел. Человек у лавки с тканями. Двое у колодца. Парень возле ворот, который делал вид, что чинит ремень. Старуха, которая ни разу не посмотрела прямо, но слышала слишком много.
— У Боряты в городе хорошие уши, — сказал Леонтий.
— Значит, говорить буду меньше.
— Ты и так мало говоришь.
— Теперь буду ещё меньше.
Лешего я увидел во второй половине дня.
Он сидел у стены хлебной лавки, вывернув шубу другой стороной, намазав лицо грязью и пеплом. Перед ним лежала деревянная чашка. Он тянул руку к прохожим, кривил рот, хихикал и пел что-то бессвязное. Женщина бросила ему кусок чёрствого хлеба. Леший поймал его зубами, упал на спину, задрал ноги и заставил двух мальчишек захохотать.
Потом он повернул голову и на мгновение посмотрел прямо на меня.
Я отвернулся первым.
— Он пролез, — сказал Леонтий.
— Я заметил.
— Ты злишься?
— Конечно. Но сейчас он полезен. Никто не удивится, если юродивый сидит у ворот, у торга или возле приказной избы.
— И никто не удивится, если он кого-нибудь укусит.
— Не напоминай.
На следующий день я пошёл к дружинному воеводе.
Память Святослава помогла найти нужное место. Она вообще работала странно: иногда я знал поворот улицы, не понимая, откуда знаю; иногда смотрел на дом и чувствовал, что должен помнить его, но ничего не вспоминал. Где сидит воевода городской дружины, тело знало лучше головы.
Уже у входа я понял, что легенду продумал плохо.
Если меня начнут спрашивать, у кого служил, где стоял, кто был десятником, где получил кольчугу, почему один, почему без знака, почему лысый после волхования, я долго не продержусь. Врать быстро я не умел. Врать подробно — тем более.
Поэтому к воеводе я снова вошёл заикой.
Воевода был невысокий, плотный, с седыми усами и лицом человека, который за утро выслушал слишком много просьб. Он сидел за столом, рядом стоял писец, у стены скучали двое ратников.
— Что тебе? — спросил воевода.
Я начал медленно, но без воротной театральности.
— Слу... службу ищу.
Писец поднял глаза. Один из ратников усмехнулся.
Воевода не усмехнулся. Он посмотрел на кольчугу, меч, мои руки и лицо без бровей.
— В дружину хочешь?
Я кивнул.
— Говорить можешь?
— Мо... могу.
— Быстро?
Я развёл руками и не ответил.
Воевода вздохнул.
— В городе мне такой не нужен. На воротах надо кричать быстро. В дозоре отвечать быстро. В драке тоже. Ты пока слово родишь, человек уже нож достанет.
Ратник у стены хмыкнул.
Я сделал вид, что обиделся, но не слишком.
— Есть войско, — продолжил воевода. — Собирают людей на границу. Там заикание никому не мешает, если руки работают.
Мне не нужна была граница. Мне нужен был Меров: детинец, люди Боряты, слухи, входы и выходы.
— Не... не пойду.
Воевода поднял брови.
— Ты ещё выбирать пришёл?
Я снова развёл руками.
— Го... город нужен.
— Всем город нужен. Денег нет, службы нет, языка нет, а город нужен.
Я поклонился и уже собирался уйти, но воевода не отпустил.
— Стой. Есть место, где берут почти всех, кто сам пришёл и не совсем гнилой. Отряд наёмный. Работа грязная, но кормят. В городе пока стоят.
Писец даже не поднял головы. Значит, порядок был обычный.
Воевода сплавлял неподходящих людей и получал за это мзду. Меня это устраивало, пока отряд оставался в Мерове.
— Про... проводник?
Воевода кивнул одному из ратников.