Чужое лицо

Глава 10 Пусть говорят

Лес принял меня обратно почти сразу. Я не пошёл по открытой дороге. Вёл кобылу между деревьями, где мог, потом сел, когда ноги стали подкашиваться. Она слушалась плохо. Несколько раз останавливалась и пыталась повернуть назад.

— Нечай бы смеялся, — сказал Леонтий.

Я натянул повод слишком резко. Кобыла мотнула головой, обиженно фыркнула.

Я ослабил руку.

— Знаю.

Мы проехали ещё немного.

— Пусть смеётся, — сказал я.

Леонтий не ответил.

Когда хутор окончательно скрылся за деревьями, он спросил:

— Почему ты их не убил?

Я повернул к нему голову.

— Что?

— Хозяина. Женщину. Мальчишку. Старуху. Собаку заодно. Тогда никто бы не побежал на заставу. Ты взял бы всё, что хотел, и знак наполнился бы.

Я остановил кобылу.

Леонтий стоял на снегу спокойно. В голосе не было ни насмешки, ни злости. Это было хуже.

— Проверяешь? — спросил я.

— Спрашиваю.

— Чтобы потом проповедь прочитать?

— Если понадобится.

Я посмотрел туда, где за деревьями остался хутор.

— Я только учусь быть бесчувственной сволочью, Леонтий. Всё ещё впереди.

Он долго молчал.

— Не шути так.

— Я не шучу.

— Тогда тем более не говори.

Я тронул кобылу дальше, но он пошёл рядом.

— У тебя ещё есть выбор, Всеволод.

— Был уже разговор про выбор.

— Значит, будет ещё один. У человека иногда остаётся только это. Не победа, не сила, не дорога назад. Только выбор не стать хуже, чем можно.

— Я ограбил крестьян.

— И оставил их живыми.

— Забрал коня. Весной им пахать нечем.

— И всё же оставил их живыми.

— Великое милосердие.

Леонтий остановился.

— Да, милосердие. Маленькое, кривое, испуганное, но милосердие. Не смей презирать его только потому, что оно не чистое.

Я тоже остановил кобылу.

— Ты мне сейчас адом грозить будешь?

— Буду, если надо.

— Я не верю в ад.

— После всего, что ты видел?

— Да.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что не верю в снег, стоя по колено в сугробе.

— Ты видел богов.

— Я видел сильных существ, которых люди называют богами.

— Ты видел мёртвых.

— Я видел явление, которое не могу объяснить.

— Ты говоришь с призраком священника.

— Говорю.

— И всё равно?

— Леонтий, я вырос в мире, где молнию давно перестали считать гневом небес. Её измерили. Описали. Научились отводить в землю. Если что-то существует, значит, у этого есть устройство. Просто мы его ещё не знаем.

Он медленно перекрестился.

— Душу ты тоже собираешься измерить?

— Если она существует, когда-нибудь измерят и её.

— А Бога?

— Я не видел твоего Бога.

— Но видел чудо.

— Я видел силу. Магию. Метку. Тебя. Это не доказывает, что поповские сказки про ад и рай правдивы. Люди всегда объясняют непонятное так, как умеют. Одни говорят — бог. Другие — бес. Третьи — морок. Когда-нибудь кто-то разберёт это по косточкам и назовёт нормальными словами.

Леонтий долго молчал.

— Религия для тебя всё ещё опиум?

— В моём мире так говорили.

— А для меня — хлеб.

Я не нашёлся, что ответить.

Он посмотрел на меня устало.

— Не верь в ад, если не можешь. Но простой путь вниз существует и без веры. Когда человек говорит себе: «Так быстрее. Так надёжнее. Так меньше риска». Сначала он берёт коня. Потом убивает хозяина, чтобы тот не донёс. Потом мальчишку, чтобы не вырос с ножом. Потом деревню, чтобы другие боялись. И каждый раз можно объяснить. Каждый раз будет причина.

Я сжал повод.

— Думаешь, я не понимаю?

— Думаю, ты понимаешь. И потому ещё не потерян.

— Это утешение?

— Нет. Это труднее утешения.

Мы снова поехали.

Ночью я почти не спал. Сидел под елью, завернувшись в украденную свиту, и ел чужой хлеб. Он был плотный, кислый, с примесью мякины. Я отламывал маленькие куски, долго жевал и всё равно давился. Не от вкуса. Перед глазами стоял Радим, который смотрел мне вслед и уже знал, кого будет ненавидеть.

Четыре клыка лежали у меня на ладони.

Два маленьких я держал дольше остальных.

Леонтий сидел напротив. Он не грелся у огня, потому что огня не было, да и греться ему было нечем. Просто сидел, как живой, и смотрел в темноту.

— Они не хотели бы этого, — сказал он.

Я сжал клыки в кулаке.

— Они уже ничего не хотят.

Леонтий медленно повернул ко мне голову.

— А ты?

Я убрал клыки за пазуху.

— Я хочу дойти.

Утром дорога стала люднее.

Не сразу. Сначала я только заметил, что следов на снегу больше, чем должно быть на тихом тракте между хуторами. Потом со стороны дороги донёсся конский топот, и я увёл кобылу в лес. Спрятался за елями, зажав ей морду рукой, чтобы не фыркнула.

Мимо прошёл разъезд. Шестеро. Впереди двое с копьями, позади один с луком. Одеты по-разному, не как княжеская дружина, но оружие держали уверенно. На рукаве у одного я заметил зелёную велесову вязь.

Они говорили негромко. Я разобрал только:

— ...самозванец...

— ...раненый...

— ...Борята велел всех смотреть...

Кобыла переступила с ноги на ногу. Я прижал ладонь сильнее. Она послушалась.

Когда разъезд ушёл, я выждал долго. Только потом вывел кобылу обратно.

Днём пришлось прятаться ещё дважды. Один раз от телеги с вооружёнными мужиками, другой — от троих всадников, которые ехали быстро и не смотрели по сторонам. На дороге уже шевелилась новая власть. Ещё не крепкая, но жадная до чужих имён.

Ближе к вечеру я встретил калик.

Сначала услышал пение.

Голоса шли с дороги, неторопливые, хрипловатые. Не праздничные. Такие голоса бывают у людей, которые поют не для веселья, а чтобы ноги не забыли идти.

Я увёл кобылу в ельник и стал смотреть.

Их было трое.

Старший шёл впереди, опираясь на посох. Один глаз у него был затянут бельмом, второй смотрел так остро, что слепым его назвать не хотелось. На плечах — латаный плащ, за спиной — мешок. Второй был моложе, широкоротый, с густой русой бородой и гуслями в кожаном чехле. Третий почти не говорил: сухой, длинный, с обмороженным носом и маленьким свёртком под мышкой.

Они остановились у старой сосны, где дорога расширялась. Там было место для ночёвки: следы прежних костров, куча сухих веток под навесом корней, камни вокруг золы.

Молодой снял мешок и сказал:

— Здесь встанем?

Старший прислушался к дороге.

— Здесь. До следующей деревни затемно не дойдём.