Страница 36 из 117
Радим отступил, будто я ударил его.
Лада схватила его за плечи и прижала к себе. Он не вырывался. Только смотрел на меня.
— Ненавижу, — сказал он.
Я кивнул.
— Правильно.
Связывать их пришлось во дворе.
Твердяту — крепко. Радима — тоже. Мальчишка уже не плакал и не дёргался. Он дал связать руки, но смотрел так, что лучше бы снова кричал.
Ладе я связал руки слабее. Старуху не тронул.
Твердята заметил.
— Почему её нет?
— Потому что кто-то должен развязать вас, когда я уйду.
— Благодетель.
Я затянул последний узел.
— Нет.
Кобылу вывести оказалось проще, чем оседлать.
Я видел, как Нечай возился с конями: где подтянуть, где поправить, как не перекрутить ремень. Видел много раз. Сам не делал ни разу. Пока кобыла стояла у хлева, мне казалось, что всё понятно. Когда я взялся за старую сбрую, оказалось, что ремни живут своей жизнью.
Я положил попону неровно. Седло съехало. Я подтянул один ремень, другой оказался не там. Кобыла недовольно переступила, мотнула головой и попыталась повернуться к хлеву.
— Не так! — не выдержал Твердята.
Я посмотрел на него.
Он сидел связанный у стены избы и злился так, будто я не грабил его, а портил хорошую работу.
— Подпругу под брюхо, дурья голова. Не по ребру. Натрёшь — она через версту встанет.
Радим тоже не выдержал:
— Попона складкой легла. Ты ей спину собьёшь.
— Молчать, — сказал я.
— Сам молчи! — выкрикнул мальчишка. — Коня украсть можешь, а седлать не умеешь!
Лада резко сказала:
— Радим!
— А что? Он её угробит!
Я стиснул зубы, снял седло, поправил попону и начал заново.
— Левее, — буркнул Твердята.
Я поправил.
— Не так резко тяни. Она не виновата, что тебе руки не туда вставлены.
Я медленно выдохнул.
— Ещё слово — и оставлю вас связанными до ночи.
— Оставь, — сказал он. — Только кобылу не калечь.
Я всё-таки сделал, как он говорил. Радим подсказывал зло и точно. Лада молчала, но когда я потянул не тот ремень, она отвернулась с таким видом, что я сам понял: опять неправильно.
Наконец седло легло более-менее ровно.
Леонтий стоял у плетня. Я видел его краем глаза. Он молчал, но, кажется, даже ему было ясно: Нечай сейчас смеялся бы до слёз.
Я вывел кобылу за ворота.
Она не хотела идти. Упиралась, мотала головой, косилась на меня белым глазом. Я не стал бить. Потянул повод и сказал тихо:
— Пойдёшь. Мы оба теперь пойдём.
Радим у крыльца поднял голову.
— Вор!
Я сел в седло с третьей попытки. Бок сразу обожгло. Кобыла шагнула в сторону, едва не прижав меня к забору.
— Повод не рви! — крикнул Твердята. — Рот ей порвёшь!
Я ослабил руку.
Радим смотрел на меня с ненавистью.
— Вор!
Я посмотрел на него сверху вниз.
— Запомни лицо.
Твердята спросил:
— Зачем?
— Чтобы, если сяду на стол, пришёл за своим.
Он плюнул в снег.
— Я приду.
— Приходи.
Я развернул кобылу к лесу. Она шла тяжело, недовольно, но шла. Не конь. Не спасение. Но уже не пешком.
Долго я не оборачивался.
Потом всё-таки оглянулся.
Лада уже резала верёвку на руках мужа. Старуха стояла у крыльца и смотрела мне вслед. Радим тоже смотрел. В его лице не было страха.
Только ненависть.
Дым из трубы поднимался ровно, как будто ничего не случилось.
Для них я был не княжичем. Не человеком, которого предали и почти убили. Не тем, кто вчера потерял троих.
Я был разбойником, который вышел из леса и забрал коня.
И они были правы.