Чужое лицо

Силы пришла в метку, но я не ощущал ее за болью в сердце. Боль была больше, чем после смерти двух взрослых. Потому что Нечай позвал меня. Потому что верил, что я вернусь. Потому что я лежал рядом и не вышел.

Старший велесович приказал снять тела, бросить в сани и провезти по ближним деревням. Пусть все видят людей самозванца и знают, что бывает с теми, кто поднимает руку на велесовских воинов.

Сероусый выбрал двоих старых дружинников — Власа и Терёху. Одного хромого, другого широкоплечего и седого. Им велели далеко не ехать: показать тела в ближайших деревнях и вернуться. Дальше слухи расползутся сами.

Тела сняли и бросили в узкие заставские сани, в которых обычно возили дрова. Рука Нечая свесилась через борт. Стражник раздражённо закинул её обратно.

Я смотрел на эту руку, пока сани не тронулись.

Велесовичи остались на заставе. Забрали коней, оружие и доспехи. Старший велел утром искать след, проверять хутора, задерживать всех пеших и раненых. Молодой требовал идти в лес немедленно. Третий сидел у костра и повторял, что Мерович где-то рядом.

Он не ошибался. Я был рядом.

Мне надо было уходить. Вместо этого я пополз назад, поднялся в лесу и пошёл за санями.

Они направились вглубь Сварожского княжества. Два старых дружинника шли рядом. Хромой держал повод низкой мохнатой лошади. Не торопились. По дороге хромой сказал, что дело поганое и мальчишку повесили зря. Седой велел молчать: раз был при княжиче, значит, сам виноват.

— И что? — не унимался хромой.

— Хочешь, чтобы твой внук тоже бегал с княжичами и раздевал ратных людей?

— Мой внук умнее.

— Это так кажется… а вот вляпаться он в поганое, или вляпают его, что скажешь?

У ручья дорога вошла между двумя ельниками. Хромой отошёл в кусты, седой остался поправлять ремень на лошади. Я подождал, пока расстояние между ними станет побольше, и пошёл за хромым.

Он услышал скрип снега . Старый, но не глухой.

— Терёха? - Он повернулся, опуская руку к ножу. Сулица вошла ему снизу под рёбра, но хромой успел отступить, и удар не его убил сразу. Он схватился за древко и полоснул меня ножом по бедру, но кольчужная юбка и толстая одежда защитили ногу.

Я дожал.

Он упал в снег и посмотрел на меня с испугом и какой-то детской обидой.

— Ты…

Я выдернул сулицу. У саней уже звали Власа.

Седой увидел меня и сразу всё понял.

— Княжич… мы того… мы не сами.

Говоря это он уже тянулся к копью. Даже старый, он был опытнее меня. В честном бою положил бы быстро.

Я бросил сулицу ему в лицо, как палку. Он отбил её, и на это ушло первое движение. Я рванулся к саням, для ускорения выплеснув в ноги силу из метки. Ждан. Буряй. Нечай. Их смерть толкнула меня вперёд.

Схватил седого за ворот и вдавил в борт. Он дважды ударил меня древком по лицу. После второго в глазах вспыхнуло, но я уже вытащил нож. Бил, и бил пока он не перестал сопротивляться.

Потом долго сидел рядом и ждал, пока сердце перестанет колотиться в горле.

Смерть дружинника согрела знак. Эту силу я уже не отталкивал, а принял почти с удовольствием. Хромой ещё шевелился. Я подошёл и хладнокровно и молча добил его.

Леонтий стоял у дороги и молчал.

Я обыскал обоих. Нашёл нож, топорик, огниво, хлеб, сухарь, маленький кошель, флягу с чем-то крепким, иглу с ниткой, рукавицы и кусок верёвки. Забрал всё.

Потом подошёл к саням.

Я всё ещё ждал, что Ждан закашляет, Буряй откроет глаза и выругается, а Нечай окажется живым и просто все они решили меня разыграть. Или Сварог им вторую жизнь подогнал из своих закромов, как в какой-нибудь компьютерной игре.

Никто не шевельнулся.

Я снял с них медвежьи клыки. После шатуна Нечай долго чистил и сверлил их, спорил со Жданом, кому какой достанется. Буряй сказал, что клык силы не прибавит. Ждан ответил, что Буряю уже и некуда. Нечай смеялся так, будто мы сидели у печи, а не среди снега и крови.

Клыков, вместе с моим, было четыре. Братство Медведя, как назвал нас тогда Нечай.

Я повесил все четыре себе на шею.

Сжечь тела было нельзя — огонь увидят с заставы. Земля промёрзла, могилу не выкопать, да и времени нет. А где-то рядом могли идти морановичи. Я уже видел, что они делают с мёртвыми, и не собирался оставлять им Ждана, Буряя или Нечая.

Пришлось взять топорик.

Леонтий шагнул ко мне.

— Всеволод, не надо.

— Надо.

— Это уже не они.

— Пока почти они. А если встанут, будут уже совсем не они.

Он закрыл глаза и больше не мешал.

Топорик был тупой, руки скользили и не слушались. Несколько раз я останавливался, потому что ничего не видел от слёз, потом продолжал.

Чтобы Ждан не поднялся с пустыми глазами. Чтобы Буряй не пошёл за мной чужой походкой. Чтобы Нечай не позвал голосом, которого у него уже не должно быть. Я рубил головы своим друзьям, размазываясь по лицу кровь и слезы, а рядом стоял молчаливый призрак и укоризненно наблюдал за процессом.

Когда я закончил, начало светать.

Головы спутников отнёс под корни вывороченной ели, засыпал снегом и накрыл лапником. Тела стащил в овраг. Буряя почти не смог сдвинуть: тянул ремнём, упирался ногами, падал и снова вставал. Двух дружинников спрятал отдельно, подальше от дороги. Им тоже отрубил головы, но уже почти без эмоций. Наверное, выгорел.

Когда всё закончилось, Леонтий сказал:

— Я не буду тебя утешать. И не стану говорить, что ты не виноват.

— Потому что я виноват.

— Но я скажу одно. Ничего не свершается в мире без воли божией…

- Вот потому я и атеист, - хмуро сказал я. - Все, Леонтий, заткнись. И так тошно.

Я ждал продолжения проповеди, молитвы или укора. Он промолчал. И правильно.

Сани столкнул в овраг, лошадь отвёл в сторону и отпустил. Она постояла, фыркнула и медленно пошла по дороге туда, где пахло людьми и овсом.