Чужое лицо

Внутри было почти так же холодно, как на улице. Печь стояла мёртвая, в зольнике лежал серый холодный пепел. Я открыл ящик для дров — пусто. На полу возле печи валялась щепа от расколотой табуретки. Добронега, заметив мой взгляд, торопливо прикрыла её тряпицей.

— Дрова где? — спросила мать.

— Сейчас принесут.

— Кто?

Старуха задумалась.

— Ерёма. Или Савка. Хороший мальчик, только борода седая.

— Когда приносил последний раз?

— Вчера.

Добронега посмотрела на холодную печь и поправилась:

— Давно вчера.

Яромила подошла к ящику, провела рукой по пустому дну. На столе лежала половина чёрствой лепёшки, рядом — маленький мешочек крупы. Больше еды я не увидел.

— Я велела обеспечивать тебя всем, — сказала мать. — Каждый месяц. Дрова, мука, масло, мясо.

— Всё было. Потом перестало.

— Когда?

— Когда шумели. Колокола били, люди бегали. Потом никто не пришёл.

В ноябре, после мятежа. Три месяца старуху никто не навещал. Люди, которым Яромила поручила заботиться о ней, либо погибли, либо перешли к Боряте, либо просто решили, что приказ мёртвой княгини больше ничего не значит.

Мать стояла перед пустым ящиком, сжав пальцы.

— Я не знала.

Добронега погладила её по руке.

— Не сердись, Милуша. Я сытая. Вон хлеб есть.

Половины лепёшки не хватило бы Раде на один ужин.

Масло в фонаре тоже заканчивалось. Добронега дважды прикручивала фитиль, стараясь растянуть остаток, и каждый раз комната становилась темнее.

Она усадила нас, достала из сундука старое одеяло, попыталась накрыть им сразу мать и Раду. Потом принялась искать горшок, хотя горшок стоял у неё под рукой. Несколько раз забывала, зачем открыла сундук. Один раз принесла Раде детскую рубашку, рассчитанную на пятилетнего ребёнка, и обиделась, когда та не смогла просунуть голову.

Яромила смотрела на неё с нежностью и всё нарастающим страхом.

Мы пробыли в доме меньше получаса, когда Добронега вышла за занавесь, вернулась с фонарём и замерла.

— Вы кто?

Мать поднялась.

— Мамка...

— Кто вас впустил?

— Это я. Милуша.

Добронега долго всматривалась. Потом лицо её снова осветилось радостью.

— Милуша!

Она обняла мать во второй раз, заплакала теми же слезами и повторила почти те же слова. Рада смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Она забыла? — шепнула она.

— Да.

— Нас всех?

— Не всё сразу.

Через несколько минут Добронега предложила позвать соседку.

— Она не поверит, кто ко мне пришёл. Сейчас покажу.

Мать поймала её у двери.

— Нельзя, мамка.

— Почему?

— Нас никто не должен видеть.

— Конечно.

Старуха вернулась к столу. Через минуту спросила:

— А почему вас никто не должен видеть?

Яромила посмотрела на меня. Оставаться здесь было нельзя. Добронега не предаст их. Она просто забудет, что должна молчать.

Мать стала спрашивать о старых слугах. Не о том, кто пережил годы — мятеж случился всего три месяца назад, — а о том, где теперь живут люди, которых она привыкла видеть в детинце и чьи дома никогда её не интересовали.

Добронега отвечала путано. Одного конюшего отправляла к белой стене, которую давно снесли. Другую служанку называла девичьим именем и не могла вспомнить имя мужа. Иногда рассказывала, кто приходил к ней с припасами до мятежа. Иногда уверяла, что тот же человек заходил вчера, хотя печь давно остыла.

Яромила не знала, кто из них остался верен Меровичам, а кто уже присягнул Боряте. Приходилось выбирать не надёжного, а наименее опасного.

В конце осталось четверо.

Старый конюший жил возле самого детинца и, по словам Добронеги, недавно носил новый боярский пояс. Это могло ничего не значить. Могло значить всё.

У вдовы ключника был дом, полный взрослых сыновей и невесток. Скрыть там двух женщин невозможно.

Бывший кладовщик теперь торговал зерном с людьми Боряты.

Четвёртой была Бажена, старая княжеская кухарка. Она ушла из детинца ещё до мятежа, когда ноги перестали выдерживать целый день у печей, и жила одна у кожевенного ряда.

— Бажена нас примет, — сказала мать.

В её голосе не было уверенности. Только выбор.

Перед уходом я положил на стол серебро. Добронега увидела монеты, удивилась и спросила:

— Чьи?

— Твои, мамка, — сказала Яромила. — На дрова и еду.

— За что?

— Просто возьми.

Старуха спрятала деньги в сундук, закрыла крышку, потом снова открыла и радостно позвала нас:

— Глядите, что нашла!

— Это мы дали, — сказала Рада.

Добронега посмотрела на неё с недоверием.

— Ты маленькая. Откуда у тебя серебро?

— Не у меня. У брата.

Старуха повернулась ко мне и снова прошептала:

— Радогост...

Мать обняла её перед уходом. На этот раз долго. Добронега цеплялась за неё, обещала приготовить любимую кашу и просила не уходить далеко. Потом вдруг спросила, кто она такая.

Яромила вышла из дома с сухими глазами. Заплакать она позволила себе только за углом, без звука. Я подождал, пока она вытрет лицо.

— Я велела заботиться о ней.

— Ты не могла знать, что будет мятеж.

— Я могла прийти раньше. Хоть раз за эти годы.

— Сейчас мы ничего не исправим.

Она кивнула. Не согласилась — просто поняла, что стоять на улице нельзя.

Первые улицы прошли спокойно. До рассвета оставалось немного, но город ещё спал. Только возле ворот и детинца горели огни. Яромила знала, где расположен кожевенный ряд, однако дом Бажены пришлось искать по описанию Добронеги: двор с двумя липами, низкая каменная ограда и знак поварского ножа на воротах.

Патруль появился неожиданно.

Сначала я увидел свет на стене дома, затем услышал голоса. Стражники входили в улицу с одной стороны. Мы свернули в проходной двор, но с противоположного конца показалась ещё одна пара. Не второй патруль — те же люди разделились, чтобы проверить оба выхода.

Справа стоял запертый сарай, слева — навес и низкая щель под оградой. Взрослый там не пролезет. Ребёнок — сможет.

— Рада, под ограду.

Она посмотрела на тёмную щель.

— Там грязно.

— Быстро.

Мать потянула её к себе.

— Мы вместе.

— Вместе нас увидят.

Свет приближался с обеих сторон. Я опустился на колено, отодвинул доску и посмотрел за ограду. Там был узкий проход между сараями.

— Проползёшь и стой сразу за стеной. Мы обойдём.

— Святослав...

— Рада, сейчас.