Чужое лицо

Потом второй. Странно, чего это он не вылезает? Может ему именно Нечай чем-то не понравился?

— Эй! — крикнул я так, что горло сорвалось. — Сюда!

Медведь вышел. Не выпрыгнул, как тогда, а именно вышел. Теперь я видел его раньше, чем он успел стать смертью. Большой, худой, с проваленными боками, с шерстью, сбитой ледяными комьями. Глаза маленькие, мутные, злые от голода и боли. Шатун. Зверь, которому зима уже выела разум. Он пошёл на меня скаля огромные клыки. Один, был чуть обломан на конце.

Я отступил, ведя его чуть в сторону от Нечая и камней. Буряй и Ждан встретили его сбоку. Рогатины вошли не глубоко, но правильно: не убили, зато удержали. Древки выгнулись. Буряй зарычал, упираясь ногами. Ждан побелел, но держал угол.

— Сейчас! — крикнул Ждан.

Я уже был сзади. Сулица вошла под основание черепа. Наконечник наткнулся на кость, скользнул, потом нашёл мягкое место, где жизнь держалась за звериную ярость. Медведь дёрнулся всем телом и сулица вошла глубже разрывая спинной мозг и круша позвонки..

Зверь тяжело рухнул на снег.

Буряй не успел уйти до конца. Туша ударила его боком, сбила с ног и протащила по камням. Он завыл — не от страха, от боли.

— Жив? — крикнул Ждан.

— Жив, мать твою!

Мы оттащили его от медведя.

Бок у Буряя был разодран от ребра к бедру. Не глубоко, не до кишок, но кожа висела рваными краями, кровь шла широко, ярко, страшно на снегу. Он пытался сесть и ругался так, что Нечай аж застыл заслушавшись.

— Не помру, — сказал Буряй сквозь зубы. — Не радуйся.

Ждан выдохнул так, будто сам только что вернулся в тело. Потом посмотрел на меня.

— Ты знал.

— Что?

— Где он лежал. Куда пойдёт. Куда мне стать. Куда Буряю уйти. Откуда?

— Не тупи, Ждунище, - процедил Буряй. – Знак его помнишь?

— Да… Точно. Значит… Значит… - Ждан не договорил и покосился на Нечая.

— Я спас вас, — сказал я.

Леонтий сразу поднял голову.

— Не так. — сказал Леонтий. — Вы умерли. Все трое. А ты вернулся с готовым решением. Вот чего я боюсь. Такого не должно и не может быть в божьем мире.

Слова упали между нами тяжелее медвежьей туши. Нечай не понял всего. Но понял достаточно, чтобы побледнеть.

Ждан сказал тихо:

— Мы… умерли?

— Вот дерьмо, - буркнул Буряй. – Все кости болят, просто ужас.

— А у меня голова… Будто ты мне снова по затылку оглоблей саданул. И не говори, что это тогда был случайно.

— А у меня шея… еле дышу… Но… Ладно, потерплю. Нужно Буряя перевязать.

Нечай полез в свой мешочек, вытащил тряпки, свёрнутые полосами.

— Бинты? — спросил Ждан.

— Не бинты. Тряпки. Чистые.

— Откуда?

— На всякий случай взял. А тут как раз он.

Он подбежал к краю пещеры, заглянул внутрь, потом к низкому кусту у камня. Нашёл сухую серую траву под снегом, какую-то кору, растёр между пальцами, понюхал.

— Мать так делала, — сказал он быстро. — Только не ори.

— Я не ору, — сказал Буряй и тут же заорал, когда Нечай приложил растёртую траву к ране.

— Орешь.

— Это от радости… ррр… что ты рядом есть… ррр…

Ждан держал Буряя за плечи. Я перевязал, как Нечай показывал. Мазь вышла грубая, пахла горечью и землёй, но кровь стала идти медленнее.

— Твоя мать травницей была?

— Немного. У нас все к ней ходили. До пожара… - Нечай шмыгнул носом, не глядя на меня.

Медведь лежал у входа, горой мяса, шерсти, жира и смерти. Для крестьян — подарок, который мог прокормить, согреть и дать уважение. Для меня — три смерти, которых уже не было, но я всё равно их видел.

Мы долго не входили в пещеру.

Буряй дышал через зубы. Ждан сидел рядом и смотрел на свои руки, будто проверял, есть ли они. Нечай гладил снег ладонью там, где в той другой мере расплескалась его кровь, хотя он не знал, почему делает именно это. Я стоял у медведя и чувствовал, как дрожь уходит из тела медленно, с опозданием. Знак Числобога жёг под рубахой напоминая о своей полезности, и что медвежью смерть он не ест. Ему человеческую подавай.

В пещеру вошли осторожно. Медведь, похоже, держался в переднем сухом углу, где пахло старой кожей, жиром и мышами. Глубже, за поворотом и грудой досок, схрон остался почти нетронутым. Зверь туда не лез: узко, темно, пахло не едой, а старым человеком и железом.

Схрон был цел и на месте. Оружие, ремни, шкуры, мешки с припасами, старые плащи, куски ткани, ножи, наконечники, чужие пояса. И вещи, от которых добыча переставала быть добычей: детский башмачок, женская серьга без пары, рукавица с засохшей тёмной коркой, обрывок вышитого края.

Буряй сидел у стены, бледный, но упрямо не ложился.

— Вот это да, — сказал он. — Значит, не зря медведь меня ободрал.

— Ляг, — сказал Ждан.

— Сам ляг.

— Это ты у нас сегодня калека.

— Пока только я, но сейчас и ты станешь...

Мы решили остаться в пещере на ночь. До деревни с раненым Буряем было далеко. Схрон надо было осмотреть. Медведя — разделать. Для Буряя и Ждана это было не “трофей”. Это была шкура, жир, мясо, когти, уважение, рассказ, которому поверят даже те, кто перестал верить Ждану с раннего детсва.

Они снимали шкуру долго и тяжело.

Нечай помогал, куда его подпускали. Время от времени его мутило, но он не отходил. После того как медведь в первом, уже не существующем мгновении оторвал ему голову, я смотрел на его тонкую шею и каждый раз чувствовал, как холодеет спина.

Когда добрались до головы, Буряй потребовал топор.

— Клыки вынуть надо.

Ждан поморщился.

— Тебе мало шкуры, мяса и дырки в боку?

— Клык шатуна — не пуговица. Такое не каждый день берут.

— Слава богам, что не каждый. Мне лет на тридцать вперед точно хватило.

Буряй попытался сам податься вперёд, но сразу побелел и выругался. Пришлось мне держать медвежью голову за загривок, а Ждану — работать ножом у десны. Дело вышло грязное и тяжёлое. Нож скользил по кости, медвежья пасть воняла мясом, кровью и старой звериной гнилью. Нечай сначала смотрел из-за моего плеча, потом сам подал клин.

— Не туда, — сказал он.

— Что?- Ждан остановился.

— Не туда давишь. Сломаешь. Надо у корня подрезать.

— Ты и медведям зубы чистил?

— Лошадям смотрел. У старых зубы видел, как выбивают, если гнилые и она мучается.

Ждан хотел съязвить, но не стал. Передал ему нож рукоятью вперёд.

— Тогда показывай, конский знахарь.