Страница 80 из 81
— Ты просил вернуть умерших, — продолжил Числобог. — Ты предложил себя. Теперь ты мой. Но мой ты, только пока нужен мне. Ты вполне осознаешь свое место в этом мире? Ты – моя пешка, Всеволод Георгиевич. Не более того. Но у тебя есть все шансы выйти в ферзи.
— Покажи мне мою семью, - сказал я, едва сдержавшись чтобы не добавить, шахматист гребанный.
— Нет.
Слово было коротким. Не злым, но окончательным.
— Нет? НЕТ??? Я умер. Я проснулся в чужом теле. Я носил чужие смерти в себе. Меня резали, жгли, травили мором. Я дошёл до Перводрева! Я держал его, пока он орал от боли! Я уже заплатил больше, чем человек может заплатить!!!
— Ты отдавал долги, которые нахватал по дороге. Мое первое дело ещё не выполнено. И даже не начато.
Я хотел ударить его, но сдержался.
— Они живы? — спросил я сквозь зубы.
— Пока мера держится.
Пока. Я почти физически почувствовал это слово.
— Что будет, если я провалюсь? Если Меров… не примет меня князем?
— Я не убью их.
— А что будет?
— Если ты погибнешь? Или если сдашься? Если сдашься – перестанешь быть интересной для меня пешкой и уйдешь с доски. Исключение отменится. Оно держится на тебе, а если тебя не станет, твоя просьба перестанет иметь смысл и основу. Они снова будут мертвы, но не потому, что я их убью, а потому что ты не удержал цену.
— Значит, они заложники, - дошло до меня.
— Через год, — сухо сказал Числобог, — когда Меров назовёт тебя князем, ты увидишь семью.
— Он довёл меня, — влез Микула. — Он заплатил.
— За тебя — да. Но не за себя.
— Милосердие выше счёта, — Леонтий смело посмотрел в глаза не своего бога..
— У твоего Бога — возможно. Моя основа - мера.
— Хватит, - сказал я. – Я все понял. У меня есть год, иначе ты убьешь… ну, ладно, отменишь меня и мою семью. Вполне резонное основание, что бы я захотел стать князем. Считай, уже захотел.
- Я помогу тебе, - сказал Леонтий. – Может, это и есть мое незаконченное дело?
Числобог посмотрел на шнурок от креста, болтающийся на моей шее. И впервые за всё время в его лице появилось что-то похожее на недовольство. Не злость, а скорее, он увидел неточность, которую давно пора исправить.
— Как… ненадёжно. Дай мне эту вещь, - ткнул он пальцем в шнурок.
Леонтий сразу выпрямился.
— Я не твой!
— Не мой. Но я и не забираю, я помогаю. Шнурок можно потерять, сжечь, перерезать. Его можно украсть или порвать в драке. Не хотите – не буду, только сами потом пожалеете.
Леонтий смотрел на шнурок так, будто только сейчас понял, насколько тонкой вещью был связан с этим миром. Поднял глаза на Числобога.
— Дорогу к Господу тронешь?
— Нет. Только узел.
— Душу?
— Души не в моей мере. Я ими вообще не занимаюсь.
Леонтий снова посмотрел на шнурок.
— Если Господь держит меня здесь, а этот узел не закрывает дороги к Нему... тогда я согласен.
Числобог протянул руку и я передал ему шнурок. Узел, которым Леонтий был привязан, медленно распустился сам и шнурок резко почернел. Числобог поднял руку и резким движением вогнал ладонь туда, где на моей груди пульсировала холодом его метка. Внутри стало тяжелее, и вместе с тяжестью пришло чужое незавершённое дело: неотслуженная служба, недочитанная молитва, непонятый грех, дверь, перед которой Леонтий остановился.
Шнурок упал на снег пустым и полностью черным, будто обугленным.
— Вот и все, - сказал Числобог. – Теперь он привязан не к шнурку, а прямо к твоей метке. Больше для него ничего не изменилось. Все, хватит. И так долго с вами вожусь. Один год. Меров. Княжеское место.
- А потом? - спросил я.
— Потом счёт пойдёт дальше.
Капля упала с ветки.
Звук был тихий, но после остановленного мира показался громовым. Пар из моего рта сорвался и растаял. Листья на посохе Микулы дрогнули. Тень Леонтия снова легла рядом с ним, но теперь была прозрачней, чем раньше.
Числобога не стало.
Дальше тянуть было незачем.
На краю леса, там, где серые ушли между стволами, уже ждал человек Сварожьего волхва. Невысокий, закутанный в тёплую рваную свиту, с красной нитью у запястья и маленьким глиняным горшком у груди. От горшка шло слабое тепло.
Проводник не подходил, но приветливо помахал рукой. Микула тоже увидел его.
— Мне туда.
— Знаю.
— А тебе в Меров.
— Тоже знаю.
Он встал, опираясь одной рукой на посох, другой — на моё плечо. Несколько мгновений мы стояли слишком близко и оба не знали, как прощаться после всего, что случилось. Я хотел обнять его, но не смог.
Он, кажется, понял и сделал вид, что ему нужно удобнее перехватить посох.
— Я бы пошёл с тобой, — сказал Микула.
— Знаю.
— Но деревня. Я дал слово.
— Знаю.
Он сжал пальцы на посохе.
— У меня три года.
Я посмотрел в сторону Мерова, хотя самого города отсюда не было видно. Только лес, снег и дорога.
— А у меня один.
Мы оба понимали, что эти сроки не сходятся. Три года — это обещание остаться. Один год — приказ успеть. Между ними не помещалась наша общая дорога. Я попытался сказать что-нибудь нормальное. Получилось как всегда:
— Не геройствуй, волхв. Тебя больше некому тащить на себе.
Микула сдул седую прядь, упавшую ему на лицо, и коротко усмехнулся.
— Меня теперь сам Род по жизни понесет.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Он помолчал.
— Если станешь князем раньше...
— Найду способ дать знать. А если деревня отпустит раньше...
— Тогда сам приду в Меров. Если впустят в город седого мальчика.
— Я князь. Куда они денутся?
Микула посмотрел на меня внимательно.
— Вот так и говори в Мерове. Может, испугаются и признают прямо сразу.
Микула кивнул, повернулся, сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл медленно. Спина у него была прямой только первые несколько шагов, потом усталость согнула её, но он не остановился. Проводник Сварожьего волхва дождался его, склонил голову и пошёл рядом. Не поддерживал, пока Микула не попросит.
И именно тогда мне на плечо сел ворон.
Тяжёлый, чёрный, наглый. Когти впились в ткань у воротника. Птица повернула голову и посмотрела на меня круглым блестящим глазом так, словно давно ждала, когда рядом станет тише и все лишние разойдутся.
Леонтий медленно повернулся к ворону.
— Не нравится мне это.
Ворон щёлкнул клювом.
Чёрт! А об этих птицах Числобога спросить забыл. И о девке в гробу не спросил.
Ну да, ладно.
Мы ещё увидимся.
Уверен.