Страница 79 из 81
— Деревня стоит. Выжили все, даже старики и маленькие дети. Проказы больше нет. Я рад, что ты дошел, волхв. И за то рад еще больше, что сделал правильный выбор.
Искра в ладони молодого серого дрогнула.
— У края леса будет проводник, — сказал голос Сварожьего волхва. — У него сани, еда, одежда. Он поможет добраться до деревни.
Микула благодарно кивнул искорке. Нормальным мужиком оказался этот сварожий волхв, вон как заботится.
Серые уже собирались уходить, когда Микула вдруг нахмурился что-то вспомнив.
— Подождите.
Старший остановился.
— В разбойничьем логове была девочка в слюдяном гробу, — сказал Микула. — Вы знаете, кто она?
Серые переглянулись. В этом перегляде не было ни игры, ни тайного знания.
— Не наша, — сказал старший.
Микула повернулся к жрецу Мораны.
— И не Морова?
Жрец Мораны молчал дольше остальных. Потом ответил тише:
— Нет. Не наша.
— Ты уверен?
— Если бы её положила Моя Госпожа, я знал бы край сна.
Опять эти их шаманские… тьфу! Волховские афоризмы! Ненавижу!
Серые ушли. Микула долго смотрел им вслед твердым и суровым взглядом. Потом посох выскользнул у него из руки. Я успел подхватить его раньше, чем он ударился о снег. Микула сел тяжело, почти рухнул, но голову всё-таки удержал.
— Я доведу тебя до деревни, — сказал я. – Мало ли, что там за проводник.
— Как хочешь, - ответил он. – Но теперь в этом больше нет необходимости. Это минутная слабость, просто перенапрягся. Сейчас пройдет. А у тебя свой счёт. Ты же и сам это чувствуешь.
— Я ещё не звал его, — сказал я верно поняв его слова. – Но чувствую, да. В груди непонятная тяжесть, и сердце будто кто-то иногда трогает холодными пальцами.
— Поэтому и тяжело. Он ждёт, пока ты сам вспомнишь.
— С каких пор ты понимаешь Числобога?
— С тех, когда стал волхвом. Я многое узнал и понял, не только это.
Я поднялся.
— Ладно. Позову. Потом решим, кто куда идёт.
Я положил руку на грудь, туда, где под одеждой пряталась метка. Микула поднял посох и положил его мне на запястье.
— Не здесь.
— Почему?
— Потому что мы всё ещё у Перводрева. Здесь нельзя звать чужого бога так, будто ты один на дороге.
— Объясни нормально.
Микула поморщился. Даже разговор отнимал у него силы.
— Пока мы стоим в свете Перводрева, нас держит Род. Не как пленников. Просто это его место. Если ты сейчас позовёшь Числобога, он придёт не только к тебе. Его приход ляжет на всех, кто рядом. На меня, на Леонтия, на само место. Я не знаю, чем это закончится, и проверять не хочу.
— Значит, нужно отойти до границы света?
— Да. Видишь там, между деревьями? Снег уже обычный. Дыхание там снова будет паром. Вот там и зови, если всё ещё считаешь, что готов.
— Готов — слишком громкое слово.
— Тогда тем более не зови его здесь.
На границе света стало холоднее. Мир снова стал обычной зимой, а не непонятно чем – со снегом на земле и теплым солнечным светом над головой. Микула остановился и оглянулся на Перводрево.
— Здесь уже можно. Если он придёт, это будет твой разговор, а не общий.
— Тогда, поехали, - сказал я. – Сколько уже можно откладывать?
Я не молился и не кланялся. Просто позвал того, кто всё это затеял.
— Числобог. Появись, пожалуйста, разговор имеется.
Мир остановился. Капля, сорвавшаяся с ветки, повисла в воздухе. Пар у моего рта застыл белым облаком. Листья на посохе Микулы перестали дрожать. Тень Леонтия отстала от него на полшага и тоже застыла отдельно. Наши следы на снегу стали слишком резкими. Каждая линия подошвы, каждый провал, каждый край отпечатка были видны так ясно, что смотреть на них становилось неприятно и почти больно.
Числобог стоял между деревьями. Я не видел, как он пришёл. Он просто оказался там. На нём не было короны, сияния или звериной шкуры. Он выглядел почти как человек, если не смотреть слишком пристально.
— Ты не торопился узнать первое дело.
Даже не поздоровался, гад. Ну и я тогда не буду. Дело, значит. Хорошо, что не задание или вообще, квест.
— Были обязательства. Ты же меня сюда вообще без ничего забросил, а за просто так ни в каком из миров никто никому не помогает. Пришлось принять. Сейчас они выполнены.
Числобог перевёл взгляд на Микулу, на посох, на Леонтия, на шнурок.
— Выполнены. Но к моему делу, они не имеют касательства.
— Тогда расскажи в чем заключается твое дело. Уж прости, сам я догадаться не могу, здесь столько разных дел, что голова кругом. И какое из них твое - вообще не ясно.
— Через год Меров должен принять тебя князем.
Я ждал многого: новой смерти, нового обмена, требования убить кого-то или отдать ещё что-то. Но это было… как-то тупо.
— Я и так княжич.
— Кровь — не место. Имя — не власть. Ты должен не просто объявить себя князем, а именно стать им. Недовольные, конечно, будут. Но город в целом должен тебя принять. Ты носишь лицо Меровича, имя Меровича и право Меровича. Но город держится не на лице. Город держится на признании. Понял?
— Ты хочешь, чтобы я не просто отбил Меров, а меня там прямо полюбили.
— Я хочу, чтобы место, которое ты занял, перестало быть пустым.
Я впервые по-настоящему осознал: чужое тело досталось мне не само по себе. К нему прилагались город, род, дружина, старшие семьи, враги и старые договоры. Я всё это время шёл куда угодно, только не туда, где должен был оказаться княжич.
— Кто должен признать? — спросил я.
— Дружина — не из страха. Старшие роды — не по подкупу. Торг — не по слуху. Ворота — не перед самозванцем. Меров должен назвать тебя князем так, чтобы это услышали живые и мёртвые договоры.
— Проще некуда, - усмехнулся я. – Обойду все дома по очереди. С каждым мужиком выпью. Каждому ребенку подарю петушка на палочке, а каждой бабе… чего в этом мире дарят бабам? Ну, не цветы же? Во! Каждой бабе по чугунному горшку подарю. И вуаля! Весь электорат мой, дело в шляпе.
— Ерничаешь, да? – прищурился Числобог. – Зря. Один год. Я даю тебе на это один год. Так и быть, начиная с сегодняшнего дня, а не с того, когда ты только тут появился.
— А потом?
— Потом счёт пойдёт дальше.
— То есть это только начало?
— Ты просил невозможного, Всеволод Георгиевич.
От собственного имени мне стало неприятно. Здесь, в лесу, в чужом теле, рядом с мёртвым священником и Микулой, который вчера вернулся из Перводрева, моё старое имя прозвучало чуждо. Слишком ясно напомнило, что вся эта история началась совсем не здесь.