Страница 8 из 81
Они не знали, где я. Никогда не узнают. Для них я просто умер. Может, даже останусь в памяти упрямым идиотом, который в последний момент зачем-то поехал один. Пусть злятся. Пусть плачут. Пусть живут.
Я вдруг улыбнулся. Криво. С кровью на губах. Совершенно не к месту.
Если Числобог не соврал, они сейчас дома. Или у соседей. Или в полиции. Или орут друг на друга, потому что папа умер, потому что всё страшно, потому что жизнь сломалась.
Но они живы. Живы.
И от этой мысли новый, чужой, страшный мир на несколько секунд стал почти выносимым.
Потом я вспомнил мальчишку на берегу. Святослава. Его «не хочу». Его тело, которое теперь тащил через лес я. Радость не ушла. Просто рядом с ней легла вина. И, похоже, устраиваться там собиралась надолго.
Отец в памяти сказал, как когда-то в дверях кухни:
«За мужика в доме остаёшься, Севка».
— Не вышло, батя, — выдохнул я. — Мужик в доме из меня так себе.
Сосна не возразила. И правильно. Когда дерево начинает с тобой спорить, это обычно плохой признак.
Я пошёл дальше.
Ноги уже не слушались. Не болели даже — просто существовали где-то внизу, отдельно от меня. Пальцы сжались вокруг сулицы и не разжимались. Хорошо. В мире, где тебя уже один раз почти утопили, палка с железным наконечником быстро становится лучшим другом.
Потом я увидел огонь.
Сначала решил, что мерещится.
Огонь был маленький, далёкий, жёлтый. Слишком ровный для болотного огня и слишком тёплый, чтобы быть звездой.
Я остановился и попытался думать. Получалось плохо.
Огонь может быть погоней. Огонь может быть охотниками. Огонь может быть теми, кто увидит избитого мальчишку с сулицей и решит, что железо на нём дороже жалости.
Но огонь ещё мог быть теплом. А я уже почти не чувствовал пальцев. Я сделал шаг. Потом ещё.
Лес расступался неохотно. Ветки цепляли одежду. Снег скрипел под ногами. Где-то впереди пахло дымом. Настоящим дымом. Не гарью Мерова из памяти Святослава, не бензином из моей смерти. Дымом очага. Живым.
Я вышел к краю поляны и увидел старый дуб — кривой, чёрный, упрямый. У корней лежал камень со знаком, похожим на круг, из которого расходились короткие корни-лучи. Рядом тлел костёр. Чуть дальше темнел низкий вход в полуземлянку.
Капище.
Память Святослава шепнула слово и тут же провалилась.
У костра сидел мальчишка лет четырнадцати: худой, большеглазый, в овчинном полушубке. Он дул на ложку, ел из деревянной миски и что-то бормотал себе под нос.
Потом увидел меня. Застыл. Ложка зависла у рта.
— Дед! — пискнул мальчишка.
И тут земля встала горизонтально и ударила меня снегом прямо в лицо.