Страница 65 из 81
— До крови на черте. До сбитого знака. До выхода за край. Не до смерти.
Волхв Числобога вошёл в круг. Я поднял дрянной разбойничий меч.
— Начали, — сказал Перунов голос.
Первого удара я почти не увидел. Не потому что он был быстрым, а потому что его не было там, где я ждал. Посох волхва Числобога коснулся моего плеча, и тело само сместило вес на больную ногу. Нога подломилась. Я едва не наступил за край круга.
Серые голоса возбужденно зашептали. Я выровнялся. Волхв Числобога уже стоял в другом месте. Он бил не сильно. Не пытался сломать кость, выбить глаз или разрубить руку. Он просто ставил меня не туда: на полшага, на один вдох, на половину движения. Каждый раз я оказывался там, где проигрывал следующий удар.
Я рубанул справа. Он не отступил, только повернул посох, и мой меч ушёл ниже, чем надо. Ладонь с ожогом вспыхнула болью, рукоять едва не выскользнула. Он коснулся моих рёбер и воздух ушёл из легких. Коснулся бедра и нога вспомнила перелом, которого никогда не было. Коснулся запястья, пальцы разжались, и меч упал бы, если бы я не подхватил его другой рукой.
Он сделал шаг и я отступил. Край круга был у пятки. Серый огонь дёрнулся. Ещё немного — и я проиграю. Микула не попадёт в круг силой, нет. Но дорога к Перводреву наполнится серыми стражами, зовами и новыми мороками. Он будет слушать их перед входом, больной и полумёртвый. Он этого не выдержит. Я бы не выдержал.
Я поднял меч.
Волхв Числобога мог закончить бой прямо сейчас. Один удар в плечо — и я выйду за край. Один толчок посохом — и всё.
Он высоко поднял руки с зажатым в них посохом. И зачем-то стал на одну ногу, будто пересмотрел фильмов про шаолинских монахов.
Невозможная ошибка.
И я прыгнул вперед бросив бесполезный меч. Посох прогудел над моей головой, а я врезался плечом в живот волхва и буквально вынес его за пределы круга.
Серые голоса загудели.
Я стоял, тяжело дыша, и понимал, что не победил. Мне подарили победу.
— Зачем? — спросил я противника.
Он посмотрел на меня спокойно.
— Не сегодня твоя расплата.
Больше он ничего не сказал, ступил в серый огонь и растворился в нем.
Волхв Сварога поднял посох.
— Бой решил.
Некоторые голоса молчали слишком долго, но круг уже принял результат и не сильно важно, насколько честным был бой. Поединок был признан. Раздался первый голос:
— Дорогу не закрывать.
Потом другой голос:
— Мороком не ломать.
— Силой не брать.
Четвёртый голос, очень недовольный:
— До Перводрева.
Серый огонь начал гаснуть. Перед тем как дымные лица исчезли, волхв Сварога сказал:
— Место Рода будет ждать. А ждать оно умеет.
Когда серый огонь погас, смолокурня снова стала маленькой. Стены вернулись на место, балки опустились, огонь в кострище стал обычнее, хотя всё равно слишком ровным. Я сделал шаг и едва не упал. Леонтий оказался рядом. Поддержать он не мог, но встал так, будто мог.
— Ты победил? — спросил он.
— Нет. Мне дали победить.
Я сел у стены. Рука дрожала, ожог распух, рёбра болели от каждого вдоха. Волхв Сварога бросил мне тряпку.
— Зажми рёбра. Выглядишь плохо.
Он не стал спрашивать, почему волхв Числобога поддался. Может, знал, а может, не хотел знать.
Волхв Сварога работал всю ночь. Поставил воду греться, бросил туда корни, от которых запахло горечью и дымом. Намочил тряпку, вытер мою ладонь, намазал ожог чёрной мазью. Боль не ушла, но стала глубже, ровнее и руку перестало дергать при каждом движении.
Микуле он сменил повязку на ладони. Серое кольцо не стерлось, но под угольной мазью перестало блестеть.
Леонтий держался у шнурка и горячей железной пластины. Его лицо стало различимее. Не живее — просто плотнее. Он молчал, иногда закрывал глаза, будто слушал далёкую службу, которой здесь не было. Шевелил губами молясь. Он часто молился. Как правило о двух вещах: чтобы господь или призвал его к себе или наконец, объяснил, засем ставил Леонтия в мире живых.
Волхв поставил у порога железные полосы, поправил золу в круге, несколько раз выходил наружу и возвращался со снегом на плечах. Смолокурня хранила жар. За стенами тихо спал зимний лес.
К утру Микула смог сидеть сам. Это уже было много. Жилка под ухом осталась, но не выросла. Серое кольцо на ладони не исчезло, но и не расползалось. Глаза стали яснее, голос — слабым, но его собственным. Я мог идти, если не считать, что каждый шаг заранее обещал боль. Ладонь с ожогом плохо сжималась. Волхв обмотал её сухой тканью и велел не мочить.
— А если придётся драться?
— Тогда терпи. Или бросай своего спутника и беги пока его доедают.
Он дал нам немного сухарей, кусок вяленого мяса, мех с водой и еще один с горьким отваром.
Сам волхв почти не собирался. Только подхватил свой посох, водрузил на голову большую бобровую шапку и уже готов. Мы пошли за ним.
Мы прошли мимо сгоревшей сосны с раздвоенной верхушкой. Потом мимо старого корня, который уходил под снег длинной тёмной жилой. Потом лес начал меняться.
Снег у корней стал темнее. Воздух потяжелел влагой, запахло землёй. Деревья стояли старше, шире, тише. В них не было доброты, но была такая древность, перед которой злость казалась мелкой и ненужной.
Где-то впереди послышался низкий деревянный скрип. Волхв Сварога остановился.
— Дальше сами.
Я посмотрел вперёд. Старые стволы стояли так плотно, будто между ними была дверь, которую можно не увидеть, пока не подойдёшь.
— Не идёшь? — спросил я.
— Нет.
— Боишься?
Волхв посмотрел на меня… удивленно?
— В чужое капище без зова не лезут. Я, в отличие от некоторых, это помню.
Микула посмотрел на него.
— А ты туда? Назад?
Волхв уже повернулся, но не к смолокурне, а в другую сторону — туда, где за лесом и снегом оставалась больная деревня.
— Я помню твою клятву. Иду исполнять.
Микула выпрямился, насколько смог.
— Это моя клятва.
— Поэтому я её не забираю. Только держу, пока ты не вернёшься. Мы же так договаривались, верно?
— А если мы не вернёмся? – спросил я.
Волхв Сварога поднял посох и усмехнулся.
— Вернетесь. Куда вы денетесь… Числобог выбирает только тех, кто не умеет умирать.