Страница 6 из 81
Глава 2 Лишний удар сердца
И тут меня рвануло вниз. Камень пошёл в чёрную глубину, я — за ним.
Вода забила рот, нос, горло. Лёгкие дёрнулись за воздухом и получили ил. Свет наверху смазался в мутное пятно. Вот и всё. Вторая смерть за вечер. Насыщенный график.
«Не хочу…»
Голос прозвучал внутри. Молодой. Сорванный. Захлёбывающийся. Не мой.
«Не хочу… не хочу… не хочу…»
Святослав Мерович. Княжич. Последний.
Я не увидел его душу. Я почувствовал, как она вырывается из тела. Будто в груди распахнулась дверь, и сквозняк потащил наружу что-то тёплое, живое, перепуганное. То, что не хотело умирать. То, что уже умирало. И вместе с ним потянулось время.
Вода замедлилась. Пузырьки у лица повисли в чёрной мути. Камень всё ещё тянул вниз, но теперь — медленно, как во сне. А потом чужая жизнь ударила в меня. Не воспоминаниями — осколками.
Мать Святослава — княгиня Яромила. Тёмная коса. Запах мяты и воска. Отец — князь Радогост. Шрам на щеке. Серебряное кольцо со знаком меры: круг, перечёркнутый четырьмя резами.
Меров — деревянный детинец над Мерянкой, тёмные боры, болота и слишком древняя кровь для такого малого города. Сновск — ненависть под улыбками. Моранов – извечный открытый враг. Велесак – зависть и желание урвать кусок пожирнее. Чернигов — пиры, родичи, странные взгляды поверх кубков. Киев — далеко, высоко, опасно даже в слухах.
И имя. Борята Снович.
Память Святослава дёрнулась от него, как от удара.
Дядька при дворе. Старший над малой дружиной. Человек, который учил Святослава держать нож, смеялся с ним на охоте и однажды сказал: «Не всякий, кто кланяется, голову склоняет. Некоторые просто ближе к горлу подбираются».
Хороший совет. Жаль, что Святослав не применил его к самому Боряте.
Потом — ночь. Запах дыма, удар по затылку, верёвка, кляп, чужие руки.
Голос Боряты рядом:
— Быстрее. До рассвета он должен быть в воде.
Другой голос:
— Давай просто пырну?
— Я сказал в воду! Не думать! Делать!
- А вдруг мера…
- Вот и поспеши!
И следом — знание. Кровное. Не из книги, не из урока, а из самого мяса рода. Сила Меровичей.
Они не правили временем. Числобог не соврал. Время было зверем — старым, голодным, слепым. Его нельзя было оседлать. Можно было только сунуть руку ему в пасть и заплатить. Числобогу. Чтобы тот спустил своего зверя с поводка.
Первая плата — собственная боль. Малая — будто игла под ноготь. Чуть больше — кость, которую выворачивают из сустава. Серьёзная — кровь из носа, судороги, чёрная пустота за глазами. Большая — смерть. Не всегда своя. Взятая у другого и отданная по древнему уговору.
Смерть рядом. Но лучше – призванная собственной рукой, Смерть, которую ты не просто увидел, а вписал на свой счёт.
И сейчас рядом уходила душа Святослава. Не чужая даже. Та, чьё тело уже становилось моим. Я потянулся к нему не руками, а глубже — туда, где боль ещё не стала болью, а страх ещё не успел стать криком.
Сила не вошла. Вломилась.
Кровь ударила из носа выталкивая воду. Вода у лица потемнела. По позвоночнику прошёл раскалённый крюк и дёрнул так, будто меня насаживали на собственные кости.
Тогда я не попросил. Не взмолился. Не стал ждать, пока бог подвинет костяшку. Я приказал. Назад. Не миру. Не времени. Себе.
На несколько минут. До воды, до камня, до того, как петля обовьет ноги.
Боль рванула изнутри, и я понял: меня не посвятили. Меня вскрыли.
Тьма омута схлопнулась в точку.
Я вдохнул воздух. Больной, вонючий, холодный, настоящий. Прекрасный.
И вместе с ним в тело ворвалось то, чего у меня не было полгода: возможность действовать. Руки болели. Рёбра ныли. Колени мерзли в снегу. Запястья жгло верёвкой.
Прекрасно. Значит, живой. Марина жива. Варя жива. Кирилл жив. Эта мысль ударила горячее боли. Я всё сделал правильно. Хоть раз.
Хотелось засмеяться, разрыдаться или просто лечь мордой в снег и дышать, потому что мог. Но чужой мир быстро напомнил о себе: река, верёвка, камень и люди, которые собирались утопить меня как щенка.
Некогда радоваться. Живой — значит, работай.
- Давай я просто пырну, - раздался голос.
— Не думать! — рявкнул Борята Снович. — Делать!
Вот он. Момент.
Камень ещё был в руках третьего. Петля ещё не легла на шею. Узел на запястьях ещё не затянули.
- А вдруг мера…
- Вот и поспеши!
Я вернулся ровно туда. Не раньше и не позже. На коленях, в грязном снегу, у воды. До последнего узла. До камня на шее. До смерти.
В голове гудели чужие воспоминания: имена, лица, тропы, ругательства, запах материнских волос, уроки ножа, молитвы Числобогу, карта окрестностей. Всё это шевелилось внутри, как ведро змей.
Потом разберусь, решил я. Здесь многое нужно понять.
Зато троих перед собой я понимал отлично. Такие люди везде одинаковые.
Один из убийц затягивал верёвку у меня на запястьях. Второй стоял впереди с сулицей — коротким копьём с узким листовидным наконечником. Третий держал камень, обвязанный мокрой верёвкой.
Борята Снович стоял чуть в стороне.
Я узнал его сразу: широкое лицо, рыжеватая борода, шрам над бровью, кожаный панцирь под мокрым плащом, рука на рукояти ножа. Глаза спокойные. Слишком спокойные для человека, который топит княжича. Собственного воспитанника.
— Поздно проснулся, княжич, — сказал Борята уже тише. — Последних из рода не жалеют. Их топят, пока зубы мягкие.
Я дёрнулся.
Тот, что вязал, ударил снова, под рёбра. Тело Святослава согнулось само. Молодое, лёгкое, но избитое. Не моё старое тело. Не привычная масса, не привычная сила, не привычный баланс.
Я попытался ударить назад головой, как когда-то у гаражей, и промахнулся. Чёрт.
Затылок скользнул по чужой скуле. Мужик выругался и дёрнул верёвку так, что запястья обожгло.
— Тихо, щенок.
Я обмяк, будто сдался. Старый уличный трюк: держащий на миг берёт твой вес на себя.
Он потянул меня вверх. Я ушёл вниз. Колени в грязный снег, плечо в сторону, тазом назад. Я ударил затылком снова.
На этот раз попал.
Хрустнул нос. Мужик взвыл и отпустил петлю.
Я рванул руки вниз, сдирая кожу с запястий. Петля ещё держала, но не затянулась. Руки выскользнули. Повернулся на колене и ударил локтем в пах.
Мужик сложился. Я добавил коленом в лицо. Он рухнул в снег, хватаясь за разбитый нос и то, что минуту назад считал важным для жены.
— Держи его! — рявкнул Борята.