Чужая стезя

Глава 14 Костяной знак

Это был слюдяной гроб. Пластины слюды лежали в костяной раме одна к другой, мутно-прозрачные, будто лёд, который забыл весной растаять, а уже июнь. По углам шли тёмные скобы. На боках — старые царапины. На крышке — следы ударов.

Внутри лежала девушка.

Я сначала решил — мёртвая. Потом заметил, что грудь девушки едва поднялась. Через несколько секунд опустилась. Очень, очень медленное дыхание. Я не медик, но думаю, это не совсем нормально для живого человека.

— Ж-живая, — сказал Микула.

Леонтий подошёл ближе и сразу отступил.

— Не моя.

— Что значит? — спросил я.

— Не мёртвая.

— Это я уже понял.

— Но и... и не живая. Я не чувствую в ней того, что есть в вас. Души. Божьей искры. Очень странно.

Немир присел у рамы. Провёл обрубками пальцев по следам от топора. Потом поднял с пола тупое лезвие. Край у него был завёрнут, будто им били не по слюде, а по скале. Он посмотрел на меня и покачал головой.

Я его понял. Да я и сам не собирался эту страсть на сани грузить.

— Может разбить? — сказал я.

Микула резко повернулся ко мне.

— Н-нет.

— Она может проснуться.

— А может умереть. Мы ничего о ней не знаем.

— А если она там мучается?

— Не мучается, - сказал Леонтий. – Я же говорил. Там нет души. Только тело.

— Дойду до Перводрева — р-разберусь, - сказал Микула. - Сейчас не время.

— Хорошо, — согласился я. Впрочем я спорил больше для того чтобы Микулу взбодрить.

Немир завалил дальний угол шкурами, досками и пустыми мешками. Не так, чтобы спрятать навсегда. Так, чтобы гроб сразу в глаза не бросался.

Микула выцарапал на стойке короткий рез. Рука его дрожала и черта вышла кривая. Он стиснул зубы и провёл ещё раз.

— Что написал? — спросил Леонтий.

— Н-н-не т-трогать.

— Не думаю, что тот кто это найдет, прислушается.

И мы ушли из пещеры.

Оружие у разбойников было дрянное, но его оказалось много: кривые ножи, топоры с расшатанными топорищами, стрелы разной длины, плохой лук с трещиной у рукояти, связка ржавых сулиц и два зазубренных меча.

Всё не взять, бедна лошадка и так еле тащит сани. Я выбрал пару сулиц, несколько ножей, один топор и один меч. Так, на всякий случай. Мечник из меня тот еще.

Немиру подобрали топор с петлёй. Ремень пропустили так, чтобы топорище держалось у запястья. Ещё короткое копьё — тоже на ремне. Пальцев у него не было, но он давно научился делать остатками руками больше, чем многие — целыми ладонями.

Микула тоже взял маленький ножик. Я хотел всучить ему второй меч, но парень наотрез отказался. Хоть и заикаясь на каждой букве.

— Тебе говорить надо, — сказал я, когда мы уже сидели в санях. — Тренироваться. Иначе, так и останешься заикой.

Он покосился на меня.

— Т-ты т-т-теперь волхв?

— Нет. Поэтому совет будет дурацкий. Повторяй: на дворе трава, на траве дрова.

Микула смотрел на меня несколько секунд. Потом понял, что я не шучу.

— Я т-тебе н-не скоморох.

— Как хочешь. Только подумай, твоему Роду будет приятно если его волхв, на его собственном имени будет спотыкаться?

Леонтий оживился:

— Можно мою: “у мёртвого мёрзлый мёд между мхом и мраком”.

Я повернулся к нему.

— Ты сам понял, что сказал?

— Да, скороговорку. На звуке М м-м-многие спотыкаются.

Микула, хохотнул.

— На д-дворе т-т-т-трава...

Он запнулся, сжал зубы, начал снова:

— На дворе трава, на траве д-дрова.

Микула выругался уже почти без заикания.

К полудню дорога стала ровнее. Лес расступился, тракт под снегом был укатан старым проездом, но свежих следов почти не было.

Из-за поворота выехал всадник. Он сидел на большой крепкой лошади: широкая грудь, тяжёлая шея, умные усталые глаза. Человек в седле был таким же — большим и надежным, хоть и седым. По всему было видно, что это старый, опытный воин. Только вид у него был слегка то ли усталый, то ли болезненный. На груди у него висел простой железный медальон, по виду – точь-в-точь, как моя метка. Дружинник Меровичей? Здесь? Один?

Он увидел череп на шесте, но даже не поморщился. Внимательно и остро осмотрел Немира, Микулу, меня, и даже Леонтия. На мёртвом попе взгляд задержался, но удивления во взгляде не было.

Всадник остановил коня в десяти шагах и сказал вопросительно:

— Святослав?

— А кто спрашивает?

Он спешился, но ближе не пошёл. Сначала снял рукавицу. Пальцы у него были тёмные у ногтей. Тоже прокаженный? Но почему?

— Я Радим Бурый. Правая сотня Мерова. Бывшая.

— Бывшая?

— Когда князей режут, а княжичей топят, княжья дружина сразу становится бывшей.

Он снова посмотрел на меня.

— Отцу твоему я присягал. Значит, теперь тебе служить буду. Если не прогонишь.

Радим кашлянул в рукав и на мех легла тёмная капля. Под седой щетиной у шеи тянулась тонкая серая жилка. Под ногтями был тот же налёт, что у нас.

— Ты моровой, — сказал я.

— Не первый день. Как и вы, судя по черепу.

— И спокойно едешь?

— Помереть в любом месте и в любое время можно. Пока оно не пришло – нужно делатьчто должно.

Леонтий с болезненным интересом спросил:

— Ты меня видишь?

Радим перевёл взгляд на призрака.

— Вижу. А не должен?

— Обычно нет, если я сам этого специально не хочу.

— Знаешь, я столько всего за жизнь повидал, что мертвый миссионер даже не в третьем десятке.

Радим пошёл рядом с санями ведя коня под уздцы.

— В Мерове говорят, что княжич утонул, - рассказывал он. - По шепчутся, что наоборот, проснулся и собирает армию. Скоро, мол, Борята свое получит. Ведь он получит?

Я не знал что ему ответить и только хмыкнул. Хороша армия, пацан, мертвец и калека. А, ну теперь она усилена стариком.

Он еще много чего рассказал. Сыпал именами, которые мне ничего не говорили, названиями улиц и деревень, которые я не знал, описывал события, в которых я по его мнению, что-то должен был понимать. Но нет. Память Святослава сохранила только значимые куски. Лицо матери и сестры. Имя отца. Тот факт – что я княжич, и мой княжеский род из древнего народа Мари, который обитал в этих землях еще до прихода сюда славян. Ну и еще несколько фактов, которыми Святослав сильно гордился или которых сильно боялся.

К вечеру Радим показал на уходящую вправо дорогу. Не тракт — старый зимний ход, почти утонувший под снегом.

— Прямо до Перводрева — четыре дня с вашими санями. Может, три, если лошадь не сдохнет и боги вас забудут. Туда — два.