Чужая стезя

Глава 12 Белая мгла

Мы прошли всего с десяток шагов. Потом снег ушёл из-под ног.

Я провалился не вниз сразу, а боком. Сначала сорвался сапог. Потом колено. Потом весь склон подо мной медленно поехал. Я успел схватиться за куст, но пальцы левой руки не сжались. Правая была занята Микулой.

Меня потащило в белую яму. Микула рванулся за мной и схватил меня за ворот.

— Не отпускай! — прохрипел он. – Вот бесов снег! Не видно ни зги!

Снег пополз под нами. Не обвалом. Медленно. Мы сползали вместе, царапая наст сапогами. Я вбил каблук в снег. Не помогло. Мы съехали ещё ниже. Внизу темнели кусты и камни. Если сорвёмся туда — уже не выберемся.

— Шнурок, — сказал Микула.

— Сейчас не время! Мы падаем!

— Шнурок!

Я выдернул из-за пазухи обрывок шнурка на котором раньше висел крест Леонтия. Крест чернобожий волхв швырнул в костёр. Крест сгорел, покарав святотатца. Остался только шнурок — грязный, подпалённый, жёсткий от чужого пота, крови и смерти. Микула схватил его плохо гнущимися от проказы и мороза пальцами. Кожа на костяшках у него сразу треснула. Он намотал шнурок на ладонь и прижал к губам.

— Без него упадём, — сказал он. – Продержись еще немного…

Микула прошептал три слова. Я не понял ни одного. Родовый шёпот, не для меня. Шнурок натянулся так, что чуть не разрезал ему ладонь. Кровь пошла между пальцев и сразу темнела на морозе. Ветер ударил сильнее. Потом из белой мглы донёсся голос:

— Влево, дубина!

Я рванулся влево всем телом. Микула вцепился в меня. Снег под нами сорвался вниз и ушёл в овраг. Камни внизу глухо стукнули друг о друга. На краю склона, полупрозрачный и злой, стоял Леонтий.

— Долго ты, — просипел я, почему-то улыбаясь как идиот. И это зависнув над бездной. Ну, пусть не совсем над бездной, но ноги переломать точно хватит.

— Могли бы и раньше вытащить… - буркнул призрак. – Еще налево. Да не туда! На другое лево!

Под ногой оказался огромный валун. Скользкий, но крепко сидящий в стене оврага. Я оперся на него обеими ногами и перевел дух. Вытянул руки, с помощью Микулы, упираясь ногами в почти вертикальный склон, забрался наверх. Сердце билось как сумасшедшее.

Леонтий стал плотнее.

— Не к кресту, значит, — сказал он.

— Креста больше нет.

Леонтий посмотрел на шнурок в руках Микулы. Помолчал.

— Жаль. Хороший был крест.

— Он взорвал костёр и разорвал чернобожьего волхва на куски.

— Я и говорю. Отличный крест.

Микула отдал мне шнурок и попытался подняться. Не смог. Я подставил плечо.

— И куда идти? Снег стеной стоит!

Леонтий повернулся против ветра.

— Там мёртвые. Старые мертвые. В смысле, дано умершие.

— Кладбище?

— Да. Тянет.

— Значит, рядом люди, - сделал я вывод. – Кладбищ в чисто поле не бывает.

— Обычно так, - подтвердил Микула.

Мы пошли туда.

План был простой: не входить в дом. Не трогать людей. Упросить пустить в сарай, хлев, баню — куда угодно без живых. Купить еды. Деньги у нас были.

Через полчаса я уже не думал о плане. Я думал, как сделать следующий шаг и пробиться сквозь стену ветра и снега. Буран вытягивал силы. Микула несколько раз падал на колени. Один раз его вырвало серой слюной. Я хотел сказать что-нибудь злое, чтобы он поднялся хотя-бы из принципа, но язык прилип к нёбу.

Наконец впереди, сквозь снег, показались низкие небольшие курганы. Без крестов, каменных стелл и всего такого. Просто холмики, каждый с небольшой грузовик размером. Если не знать, что это кладбище, нипочем не догадаешься.

Пройдя сквозь него и уже ничего не видя и не понимая, мы уткнулись в забор. Настоящий, деревянный забор, а не просто изгородь чтобы скотина не разбежалась.

Крайняя изба. Мы дошли до ворот уже почти без сил, практически ползком. Эх, хорошо быть призраком! Снег и ветер проходил сквозь Леонтия, как через пустое место.

Собака встретила нас первой. Крупная, лохматая. Выскочила из-под навеса, бросилась к нам — и вдруг остановилась. Зарычала. Потом заскулила и попятилась. Хозяин вышел с топором. Шапка набекрень, тулуп нараспашку, борода в снегу.

— Кто такие?! – проорал он сквозь ветер.

Я хотел сказать: не подходи, у нас проказа, заразишься. Получилось только:

— Хрр...

И темнота.

Когда я очнулся, меня тащили за ноги по деревянному полу. В избе было жарко. Печь гудела. В нос ударили дым, кислые щи, мокрая шерсть, человеческое тепло. Меня положили у стены. Кто-то сунул под голову свёрнутый тулуп.

— Не т-т-трогайте, — сказал я.

Голос вышел хрипом.

— Поздно не трогать, — ответил хозяин. – Лежи тихо, болезный.

Он был крепкий, лет пятидесяти. Лицо жёсткое, но глаза не злые. Злые люди в буран дверь не открывают.

— Мальца сюда! — крикнул он. — Осторожно с рукой!

Микулу положили ближе к печи. Он был без сознания. Губы синие. На подбородке засохшая кровь. Повязка на правой руке сползла, плечо торчало неправильно. И когда снова вывернул? Когда меня из оврага вытягивал? А почему ничего не сказал?

Женщина в платке держала миску с тёплой водой. Руки у неё тряслись.

— Не надо, — сказал я. — Кровь… гнилая… не трогай. Меня.

Она посмотрела на мои серые ногти и отшатнулась.

Хозяин заметил.

— Что с вами?

— Мор несём. Проказа Мораны.

Он побледнел.

— Савка! — крикнул он куда-то в сени. — К знахарю. И к старшим. Бегом.

Мальчишка лет десяти выскочил из-за печи и исчез за дверью.

— Не надо было нас в дом, — сказал я.

— Надо было под забором оставить?

Я не ответил. Он дал мне кружку.

— Пей. Тебе согреться нужно.

Я хлебнул тёплой воды и закашлялся. Вода вышла обратно с кровью и серо-желтой дрянью.

— Осташ, — сказала женщина тихо.

Значит, хозяина звали Осташ.

— Вижу, — сказал он. — Не слепой.

Дверь распахнулась минут через десять.

Вошёл сухой старик с сумкой через плечо. За ним — трое мужиков. Все заснеженные, озабоченные и явно не в отличном настроении.

Первый был седой, в добром тулупе, с тяжёлым взглядом человека, которому давно надоело говорить последним, но всё равно приходилось. Осташ назвал его Власом. Значит, старший. Второй — широкий, краснолицый. Третий — довольно молодой, с топором в руке.

Старик не стал здороваться. Подошёл к Микуле, поднял ему веко, посмотрел под ухо.

Чёрная жила уже ползла к ключице. Старик отшатнулся так резко, что задел лавку.

— Назад.

— Лазарь? — спросил Осташ.

Знахарь смотрел то на Микулу, то на мои руки.

— Моровое.