Чужая стезя

Микула побледнел. Не от страха. От понимания, что несколько дней ходил рядом со своим потенциальным убийцей.

— Тогда… зачем?

— Потому что я просто пришёл за тобой.

Микула отвёл взгляд первым. Кровь с прокушенной губы капнула на ворот. Серая нить у запястья дрогнула и вновь ослабила натяжение.

Серый в плаще вмешался в разговор:

— Он может дойти и без тебя. И сделать то что хочет без жертвы. Без метки. Без еще одной смерти.

Пустое место Рода дёрнуло Микулу. Он ударился коленом о корневой край. Из рассечённой кожи сразу пошла кровь. Микула даже не посмотрел вниз.

— Микула, не смей.

Он всё равно спросил:

— Если я соглашусь, он дойдёт?

Серый ответил:

— До Перводрева — да.

— А мор?

— Его можно придержать.

— Совсем?

— На дорогу хватит.

Красная нитка у Микулы под воротом шевельнулась. Сама. Будто кто-то с другой стороны слегка дернул за кончик. Микула закрыл глаза. Я узнал это лицо. Я уже видел такие. В моей прошлой жизни были не только смерти гопников. При мне умирали и правильные люди. Так смотрит человек, который уже решил, что его смерть даст другим шанс. Такое ж было и у Леонтия, когда он подставил шею под мой нож.

Я и сам так смотрел на Числобога.

— Нет, — сказал Леонтий. – Это неправильно. Вы ломаете его волю.

Он проявился рядом со мной. Теперь его было видно почти полностью.

Волхв Мораны поднял голову.

— Мёртвый спорит о воле?

— Согласие связанного — не согласие.

— Ты умер. Молчи, как и положено мертвому.

— Меня тоже привязали. Но спросили. И я…

Сварожий волхв повернул к нему голову.

— Чужой мёртвый. Здесь тебе нет места. И нет места для твоих слов.

Он сделал жест.

Леонтия дёрнуло назад. Шнурок на моей груди впился в кожу. Лицо Леонтия распалось, потом собралось снова. Из носа у меня пошла кровь — тонко, тепло, на верхнюю губу. Блин, я то тут при чем???

Леонтий прохрипел:

— Микула… Не соглашайся...

Знак меры под кожей шевельнулся. Мир стал резче. Нити, корни, дыхание Микулы, серые лица, морная жила под ухом — всё встало на свои места. Я увидел узел. Не главный. Главный был на груди Микулы, там, где моток красной нитки прятался под рубахой. Туда лезть — убить парня.

А сбоку, у левого запястья, висела маленькая серая петля. Она и скручивала его мысль и опутывала волю:

“Если соглашусь, он выживет?”

Чужая мысль, оплетающая его совесть. Знак меры предложил простое решение. Вокруг было достаточно смерти. Старые волхвы. Мор. Разорванный чернобожий. Чужой обряд. Один удар — и всё можно разорвать.

Микула смотрел на меня.

Согласие вступить в круг, чтобы это ни значило, уже поднялось к его губам. Я видел. Он тоже хотел помочь мне.

Я пришёл за мальчишкой. А получается так, что теперь он спасает меня. От проказы Мораны. От лишних убийств, которые дополнительными жерновами будут висеть на моей душе.

Я бросился вперёд, но не в стену. Вниз. Под стену.

Упал на колено, скользнул по серой земле, ударил ножом рядом с корнем, туда, где петля серой нити уходила в землю.

Сварожий волхв снова среагировал первым.

— Не трогай!

Поздно. Нож вошёл легко. Серая петля натянулась. Я провернул лезвие. Петля лопнула.

Микула резко вдохнул.

— Не...

Нити на груди дёрнулись. Он стиснул зубы. Кровь из прокушенной губы брызнула мне в лицо.

— Нет, - сказал он тихо. — Нет.

Красная нитка под воротом тускло вспыхнула.

Круг не рухнул. Он взбесился.

Из земли вырвались корни и рванулись к Микуле. Сварожий волхв шагнул к нему. Волхв Мораны поднял руку. Волчья тень сорвалась с места. Место Рода дёрнуло Микулу назад. Всё случилось сразу.

— Тогда пусть дозреет, — прошипел волхв Мораны.

Жилка под ухом Микулы почернела и поползла вниз. Он схватился за горло. На губах выступила серая влага. Он закашлялся, и на снег брызнула мокрая серая слюна с кровью.

Мор ударил и по мне: под ногти будто вбили иглы, дыхание стало сладким и гнилым, снег вокруг сапог потемнел. Кровь из носа пошла сильнее. Я сплюнул красное на серый снег.

Волхв Велеса бросился наперерез.

— Пока кровь тёплая — он не ваш! – взревел он и оскалил волчьи клыки.

Его тень выросла волчьей пастью и вцепилась в белую дымку у руки волхва Мораны. Тот раскрыл ладонь, и белый прах лёг на его плащ. Ткань вздулась. Под ней что-то зашевелилось.

Сварожий волхв крикнул:

— Серые! Опомнитесь!

Он ударил раскалённым посохом в землю. Искры пошли по корням.

— Мы круг тридевяти старших богов! Не стая у падали! Тёмный и светлый круги только ждут, когда мы перегрызём друг друга. В единстве наша сила!

Кто-то его услышал и даже внял.

Один из серых шагнул между Мораной и Велесом. Волчья тень ударила его сбоку, морный прах лёг на лицо. Он упал на колени и начал стареть. Ногти почернели, кожа на щеках провисла, изо рта потекла тёмная слюна.

Второй серый отступил. Морана тянула Микулу в болезнь. Велес — в свою пасть. Место Рода — в должность. Все трое делали это одновременно.

Корень обвился вокруг Микулиной щиколотки. Волчья тень схватила его за плечо. Морная дымка полезла в рот. Нити на запястьях врезались до мяса. Кровь пошла по пальцам.

Микула захрипел. Круг перекосило. Проход, через который я вошёл, исчез.

Микула сел ровно. Слишком ровно. Как человек, который уже перестал сопротивляться и отдается на волю обстоятельств. Я бросился к нему, но споткнулся о корень и упал. Пепельный снег набился в рот. Я закашлялся, поднялся на одном локте, сорвался, поднялся снова. В горле стоял вкус крови и гнили.

Леонтий бросился к Микуле. Прошёл сквозь него.

— Проклятье!

Леонтий исчез.

Шнурок на груди дёрнулся и стал легче. Как будто на нём стало меньше Леонтия. Он появился у правого плеча Микулы почти прозрачный.

— У ноги, — сказал он. — Правая нить. Она держит путь назад.

Я пополз.

Сварожий волхв повернулся ко мне.

— Ты мешаешь тому, чего не понимаешь.

— У меня богатая практика. Я часто так делаю

Он ударил. Не посохом, а… даже не знаю как назвать. Волей? Взглядом? Памятью?

Грудь сжало. Перед глазами мелькнули: больничный потолок, Марина, вода над лицом Святослава, рыжий в снегу, Леонтий с распоротым животом. Смерти. Мои. Чужие. Взятые. Отданные. Меня скрючило и затрясло от осознания собственной мерзости и никчемности. Я… виноват во всем... Сколько умерло. Сколько еще умрет.