Страница 38 из 81
Леонтий посмотрел на меня.
— Моя?
Я молчал. Он закрыл глаза.
— Моя.
— Ты всё равно умираешь.
— Да.
— Я… Вернусь? – спросил он. – Снова буду цел?
— Не знаю. Я не знаю как это работает.
— Ясно… что ж…
Он слабо поднял окровавленную руку.
— Ты всё время называешь это платой, чтобы не говорить “убийство”… не обманывай себя.
— Сейчас не время для проповедей.
— Сейчас самое время. Другого у меня возможно… и нет.
За спиной тварь зашипела она двигалась уже значительно быстрее.
Леонтий сглотнул кровь. Он повернул голову к Микуле. На миг лицо его стало таким, будто он увидел не оторванную голову, а мальчишку, который спорил с ним про богов у костра.
— Он должен дойти, — сказал Леонтий.
— Да.
— А ты должен не стать тем, кто оправдывает всё необходимостью.
— Поздно.
— Никогда не поздно. Господь…
Он попытался перекреститься, но рука сорвалась и упала в кровь.
— За другого умереть... не худшая дорога к Нему.
Он повернул шею. Подставил горло.
— Делай.
Я резанул. Быстро и глубоко. Кровь Леонтия брызнула мне прямо в лицо. Метка задно всосала в себя добычу.
И я сразу ее потратил.
Мир отмотался.
Изба рванулась назад.
Гной втянулся в трещины. Хлеб на столе снова стал светлым. Вода очистилась. Травы расправились. Кровь поднялась с пола тонкими красными нитями и исчезла в телах, которым уже не должна была принадлежать.
Микула снова лежал на лавке. С головой. Живой. Лихоманка снова была приятной женщиной в чистом переднике. Чувствовал я себя отлично, лихоманка еще не успела вернуть нам нашу усталость и боль.
Мешочек с отравой лежал у неё на ладони.
— Всыплете ночью, — говорила она. — Не всё — половину. Остальное...
Леонтий упал. Просто упал, как мешок. Без крика, без раны на животе, без крови на полу, с целым не перерезанным горлом. Но мёртвый.
Потому что всё, что я отменил, вернулось назад. Плата — нет. Это честно, да… Но чертовски обидно.
Микула вскинулся на лавке.
— Что...
Топорик был в руке. Не знаю, когда я успел его выхватить. Может, тело запомнило лучше головы.
Она ещё улыбалась. Ещё считала нас должниками, а не врагами. Ещё не закрылась, поэтому я успел.
Топорик врубился ей под левое ухо с мокрым противным хрустом. Женщина замерла. Глаза её стали огромными и обиженными, будто я нарушил правила приличия за столом.
— Невеж...
Договорить не успела.
Я провернул топорик, вырвал его из раны и стал наносить все новые и новые удары по ее голове, шее, плечам. С ног до головы меня обдало горячей, черной кровью, но я не обращал на то внимания. Я мстил за собственный страх и смерть Леонтия. Это она его убила. Она. Не я. Я только… только… да, удар милосердия. Это был он. Так я себя убеждал после всего этого кошмара. А тогда я просто бил, бил и бил.
Взвыли сразу много голосов: старухи, девки, ребёнка, больного мужика, кашляющей бабы, того, кто три дня лежит в жару и уже не помнит своё имя. Все они взвыли разом. Тело хозяйки ударилось о стол, сшибло хлеб, мешочек с отравой покатился по полу.
— Вон! — крикнул я.
Микула сидел на лавке, держась за шею.
— Леонтий...
— Вон!
Он попытался встать. Ноги не держали. Я подхватил его, потащил к двери. Изба умирала. Или становилась собой. Чистота слезала с неё, как кожа с ошпаренной туши. Пол покрылся слизью. Вода в кувшине почернела. Травы над окнами осыпались гнилой трухой. Хлеб вспух серой плесенью. Тело хозяйки на полу дёргалось. Кожа опадала, под ней проступали кости, но уже без порядка, без воли. Что-то внутри пыталось выползти через дыру под ухом.
Я наступил на мешочек с отравой. Раздавил. Из под ноги взвилась серая пыль. Порошок рассыпался по грязному полу, зашипел, вспух серой плесенью и почернел Хорошо это было или плохо, я проверять не стал.
В животе скрутило так, будто всё съеденное опять вспомнило, чем было. Тошнота поднялась к горлу, но не успела стать смертью. Видно, часть дряни лихоманка всё-таки успела забрать насовсем. Спасибо, тварь. Не подавись.
Я выволок Микулу за порог. Дверь захлопнулась сама.
Потом распахнулась. Потом изба внутри завыла и буквально выплюнула мертвое тело Леонтия.
Тропинка больше не была чистой. Снег провалился, почернел, по нему пошли мокрые пятна. Дым из трубы стал жирным, кривым, вонючим.
Мы упали в снег. Микула хватал воздух и всё держался за шею.
— Мне... — он сглотнул. — Мне кажется...
— Молчи.
— Я кричал без рта. Я… я понял… ты опять вернул время. Мне оторвали голову.
— Это прошло.
— Нет, — прошептал он. — Не совсем.
У порога лежал Леонтий. На боку. Лицо спокойное. Слишком спокойное для человека, который умер так неправильно. На горле не было раны. Живот цел. Нос не кровил. Просто не дышал.
Микула увидел.
— Леонтий?
Я не ответил. Изба за нашими спинами скрипнула. Я поднял топорик.
И тогда услышал голос.
— Не стойте у порога. Мало ли что за дрянь оттуда еще выползет.
Голос Леонтия. Я медленно повернул голову. Он стоял в двух шагах от меня. Мокрый, бледный, измученный. Такой же, каким был ночью у костра. Только чище. Странно чище. Крови не было. Снег под его ногами не проминался. Леонтий нахмурился.
— Что?
Микула смотрел на него с открытым ртом. Я посмотрел на тело у порога. Потом на Леонтия, стоящего рядом. Он проследил мой взгляд и увидел себя.
Мёртвого.