Чужая стезя

Вот тогда она сняла с полки маленький холщовый мешочек. Завязанный чёрной ниткой. Положила на стол перед нами — между хлебом, кашей и мясом, которое теперь виделось уже не мясом, а серым мокрым куском гнилой дряни.

— Ну вот. Теперь о расчёте.

Я посмотрел на мешочек.

— Отнесёте это в ближайшую деревню. Там колодец у середины. Старый, с журавлём. Всыплете ночью. Не всё — половину. Остальное в корыто скоту. Люди пить будут, скот пить будет, болезнь пойдёт мягкая, ровная, вкусная. Не сразу. Сначала знобить начнёт, потом жар, потом живот. Я приду, когда она расползется по округе. И всех спасу. Ну из тех, кто доживет, конечно.

Леонтий медленно перекрестился.

— Ты хочешь, чтобы мы отравили деревню.

— Не отравили. Посеяли мое жито.

— Мор.

— Для меня это урожай.

Она постучала пальцем по мешочку.

— Вы же не думали, что я задаром вас вычищу? Мальчонку из жара вытащила, ваши раны слизала, кормом поделилась, дурноту от стола прибрала. Долг за вами, рябяточки.

— Нет, — сказал Микула.

Я посмотрел на него. Он сидел слабый, бледный, но живой.

— Не будем, — сказал он.

Хозяйка повернулась к нему.

— Это я не у тебя спрашиваю, корешок.

— А я отвечаю за всех.

— Лежал у моей печи. Ел за моим столом. Дышал моим жаром.

— Но твоим не стал. И никто из нас не твой.

Она перестала улыбаться. В избе стало холоднее.

— Вы плохие гости, — сказала хозяйка. — Пришли умирая. Я смерть отогнала. Болезнь съела. Кости согрела. А вы нос воротите, будто я вам тухлятину на стол кинула.

Леонтий посмотрел на мясо лежащее на столе, в нем что-то копошилось и булькало. Потом на неё.

— Так и было.

— А плохо вам стало?

— Ты забирала последствия.

— Забирала. Работа такая.

— Ты просишь убить людей.

— Я прошу накормить меня.

— Людьми.

— Болезнью. Люди — посуда. Они мне не интересны. Пусть живут, пусть сдохнут… Мне все равно. Хотя, живые все-же лучше. Они еще раз заболеть могут, а мертвые уже нет, хи-хи

Я взял мешочек со стола и резко швырнул в огонь. Он не долетел. Хозяйка поймала его на лету. Рука у неё вытянулась слишком далеко. На пол-избы. Кости под кожей щёлкнули снова укорачиваясь.

— Невежливо, — сказала она.

А потом чистая изба начала изменяться. Сначала хлеб на столе пошёл серыми пятнами. Потом мясо расползлось мокрыми волокнами. Рыба провалилась внутрь себя и показала белых червей там, где секунду назад был лук. Вода в кувшине помутнела, будто туда зачерпнули из гнилого болота. Пол под ногами стал влажным. Из щелей полез запах больной постели: пот, моча, гниющая солома, кислое дыхание умирающего.

В животе скрутило. Пока не сильно. Будто всё съеденное вспомнило, чем было, и решило принять свою настоящую форму и суть.

Хозяйка тоже стала меняться. Кожа на лице треснула. Не порвалась — разошлась, как мокрая бумага. Под ней белела кость. Длинная. Не человеческая. Суставы вытянулись, пальцы стали тонкими, многофаланговыми. Из трещин на плечах и груди потёк жёлто-зелёный гной. Он капал на чистый пол, и там, где падал, дерево вспухало пузырями.

— Не хотите по-доброму, — сказала лихоманка. — Будете в подполе страдать. Болеть и мучаться! А я с вас это есть… Авось до весны протянете.

Я успел схватить топорик. Она прыгнула.

Я ударил наискось. Топорик вошёл в плечо, но вместо мяса там оказалась мокрая кость и пустота. Лихоманка ударила меня в грудь. Мир хлопнул. Я влетел в стену, сшиб связку трав, упал на лавку.

Леонтий шагнул вперёд с крестом в руке.

— Господи...

Она плюнула в него гноем.

Он успел закрыть лицо рукавом, но ткань зашипела и задымилась. Леонтий вскрикнул, отшатнулся, врезался в стол. Микула скатился с лавки. Больной, слабый, но живой. Он прижал ладонь к полу.

— Не дом... это не дом… эта изба – ее часть! Ее… кожа! – Микула выхватил нож и чтото шепча воткнул его в половицу.

Пол дрогнул. На миг изба будто вспомнила, что стоит на земле, а не на хозяйкиной воле. По доскам пошла тонкая трещина. В печи ухнуло.

Лихоманка повернула голову.

— Корешок кусается… Ничего, милочки. Получите-ка это!

Я меня передернуло. Боль вернулась. Вся сразу. И ещё с добавкой.

Тёмная речная тяжесть, прилипшая ко мне после топляка, усталость и надорванность после драки с волками, все это шевелилось терзало внутри.

Лихоманка рванулась к Микуле.

Я собрался силами, потянулся к метке, заплатил и замедлил чудовище. Но не остановил, в метке не хватало сил, почти все ушло на откат в реке. На долю мгновения вокруг неё будто загустела вода. Гнойные капли повисли в воздухе. Костяная рука шла медленнее, чем должна была. Микула успел откатиться.

Я бросился с топориком, но времени все равно было мало. Она разорвала Леонтию живот. Одним движением, будто распарывала мешок с зерном.

Он посмотрел вниз с удивлением.

— Нет! — рявкнул я.

Лихоманка уже была у Микулы. Он поднял руку. Слабую и смешную. Лес, Род, все его тропы остались где-то за стенами. В хозяйкином доме он был мальчишкой с жаром, мокрой рубахой и слишком большим сердцем. Она схватила его за волосы. Он попытался закрыть горло ладонью. По-мальчишески, будто ладонь могла удержать голову на месте.

Я видел, как пальцы лихоманки сомкнулись. Я видел глаза Микулы, он даже не успел испугаться до конца. Голова ударилась о пол и покатилась в угол. Тело ещё постояло на коленях, потом упало тоже.

Лихоманка что-то говорила. Смеялась. Шипела. Ползла ко мне. Может быть.

Микула лежал у печи. Голова отдельно. Леонтий у стены пытался удержать собственные кишки руками. Отличный ты мужик, Всеволод Георгиевич. И телохранитель от бога.

Я поднялся. Не знаю, как. Лихоманка прыгнула снова. Но метка уже взяла смерть Микулы и я заплатил снова. Лихоманка зависла в прыжке, будто муха застывшая в янтаре.

Леонтий закашлялся кровью.

— Всеволод...

Я оказался рядом с ним.

Он лежал на боку. Лицо серое. Губы красные. Руки всё ещё пытались удержать живот, хотя удерживать там было уже нечего.

— Молчи.

— Не... командуй... умирающим.

Он попытался усмехнуться. Не вышло, на губах вздулись кровавые пузыри.

За спиной лихоманка стала двигаться, медленно, как больная улитка, но неотвратимо. И скаждым мигом немного быстрее. Времени было несколько вдохов. Может, меньше.

Я посмотрел на то, что осталось от Микулы. Внутри поднялась пустота.

— Я могу откатить, — сказал я. – Но нужна… смерть. Того что есть – не хватит.