Чужая стезя

Вдруг нитка исчезла и оказалось, что она все время висела на кусте чуть дальше березок.

Бок вспыхнул болью. Ноги не хотели разгоняться. Но Микула был мальчишкой, злым, перепуганным и лесным. Он летел между деревьями так, будто родился не от матери, а от ветра. Еще миг и нитка не на этом кусте, а на елке позади него. Может, ее перенес ветер, а может она всегда там была и мы просто ошиблись в сумерках?

Микула бросался то туда, то сюда, будто загипнотизированный красным цветом на белом снегу.

Нитка мелькала впереди: то на ветке, то на кусте, то почти у самой земли. Красные точки в сумерках. Слишком удобные. Слишком заметные ровно настолько, чтобы Микула не потерял их. Я понял это отчетливо.

Нас не догоняли.

Нас вели.

— Стой! — рявкнул я.

Микула не остановился.

Впереди лес стал слишком ровным.

Это я заметил уже на ходу и слишком поздно. Кусты исчезли. Корни ушли под снег. Белая полоса между деревьями лежала гладко, чисто, без звериных следов и сухих травинок.

Слишком чисто для леса.

Микула вылетел на этот белый край первым.

Снег под ним треснул.

Не громко. Даже буднично.

Потом белая полоса просела — и мальчишка рухнул вниз вместе с кромкой.

Крик пришёл на миг позже.

— Микула!

Я затормозил слишком поздно. Наст под ногами хрустнул. Передо мной разверзся овраг.

Глубокий. Чёрный. С крутыми стенками, обледенелыми корнями и узкой полосой воды далеко внизу. Не река даже — ручей или промоина, зажатая камнями. В сумерках дна почти не видно, только темнота и блеск льда.

Микула не долетел до дна.

Его спасла старая берёкза, росшая боком из стены оврага. Он ударился о неё плечом, съехал ниже и повис, вцепившись обеими руками в корень. Ноги скребли по ледяной глине. Под ним было ещё саженей пять-шесть до камней и воды.

Корень хрустнул.

— Держись!

Очень умный совет. Сам бы он точно не догадался.

Микула поднял голову. На лице у него уже не было ни злости, ни гордости. Только животный ужас.

— Я не могу!

Край оврага подо мной пополз вниз.

Я отступил на шаг, бросил взгляд назад. Между деревьями красная нитка дрожала на ветру. Узел на ближайшей ветке был завязан так аккуратно, будто кто-то привёл нас сюда и теперь любовался работой.

Ладно.

Любоваться будем потом.

Я выдернул сулицу из-за спины и вогнал её в мерзлую землю под углом, рядом с толстым корнем сосны. Древко заскрипело. Не идеально. Но другого якоря не было.

Пояс. Нож. Плащ.

Руки работали сами.

Я сорвал пояс, обмотал один конец вокруг древка сулицы, второй — вокруг запястья. Корень под Микулой хрустнул снова. Он вскрикнул и прижался к стене оврага.

— Смотри на меня! — крикнул я.

Микула всхлипнул.

— Смотри на меня, сказал!

Он поднял глаза.

— Ноги в стену. Не болтай ими. И не ори.

— Я сорвусь!

— Смотри на меня!

Я лёг на живот и пополз к краю.

Снег был холодный, мокрый. Лёд под ним звенел. Каждое движение отдавалось в боке так, будто рану раскрывали тупым пальцем. Запястье, обмотанное поясом, сразу начало ныть. Не сейчас.

Край осыпался под грудью. Мелкие комья снега посыпались вниз и ударили Микулу по лицу. Он зажмурился, но корень не отпустил.

— Молодец, — выдохнул я. — Живой пока.

— Пока?!

— Не цепляйся к словам.

Я протянул руку. Не хватило. Между моими пальцами и его рукавом оставалось меньше локтя. Самое мерзкое расстояние в мире: близко, чтобы видеть, как человек падает, и далеко, чтобы его достать. Я пополз ещё.

Сулица за спиной скрипнула.

Пояс натянулся на запястье. Кожа под ним вспыхнула болью. Древко держало, но земля вокруг него уже трескалась.

Внизу правая рука Микулы соскользнула с корня. Он повис на левой. Секунду не кричал. Только смотрел на меня снизу широко раскрытыми глазами.

Потом корень под его пальцами начал медленно выворачиваться из ледяной глины.

— Руку, — сказал я.

— Не могу!

— Руку!

— Не могу!

— Можешь, потому что выбора нет.

Я видел, как у него дрожат пальцы. Видел, как ногти соскальзывают с мокрой коры. Видел, как под левой ногой осыпается ледяная глина. И ещё видел, что времени осталось мало.

Вот тут знак на груди ударил жаром.

Не как раньше. Не просто болью. Предложением. Лишний удар сердца.

Доля мгновения. Маленькая мера. Совсем крошечная. Протянуть руку чуть дальше. Успеть на один вдох раньше. Взять то, что почти уже упало.

Плата потом. Я сжал зубы. Не доверяю я всем этим вашим магиям.

Я выдохнул, сдвинулся ещё на ладонь и почувствовал, как край оврага поехал подо мной.

Теперь уже я сорвался.

Не полностью. Пояс рванул запястье назад, сулица заскрипела, корень сосны затрещал. Меня дёрнуло так, что в глазах вспыхнул белый свет. Нижняя половина тела повисла над оврагом, грудь скребла по ледяной кромке, левая рука ушла вниз.

И достала.

Я схватил Микулу за рукав.

Ткань сразу начала рваться.

— Вторую руку! — прохрипел я.

Он уставился на меня снизу, будто не понимал слов.

— Руку, щенок!

Это помогло. Микула отпустил корень одной рукой и вцепился в мое запястье. Его пальцы были ледяные, мокрые, живые.

В плече у меня что-то хрустнуло. Или показалось. Бок прострелило болью. Пояс впился в руку, знак меры взвыл так, будто в него сунули раскалённый нож.

Сулица за спиной сдвинулась.

Я услышал, как древко медленно режет мерзлую землю.

Микула тоже услышал.

— Отпусти, — сказал он вдруг.

Тихо. Совсем не как мальчишка, который минуту назад кричал от страха.

— Что?

— Отпусти. Ты тоже упадёшь.

— Заткнись.

— Я сам виноват.

— Держись крепче!

— Отпусти!

— Я сказал — заткнись! И держись!

Я начал тянуть. Не руками даже. Спиной. Плечами. Зубами. Всем, что ещё было во мне живого и злого. Мышцы Святослава не были моими старыми мышцами. Они были моложе, легче, быстрее. Но после омута, бега и меры сил в них оставалось меньше, чем хотелось. Да и изначально было меньше, чем у большого заматеревшего мужика.

Микула помогал как мог: цеплялся ногами за стену, скрёб сапогами по льду, подтягивался рывками. Один раз его нога сорвалась, и нас обоих дёрнуло вниз. Сулица сзади провернулась.

— Давай, — выдавил я. — Ещё.

— Не могу.

— Можешь.

— Не могу!

— Можешь, потому что надо! Ты или сможешь, или убьешь нас обоих!