Чужая стезя

Мы протиснулись в щель.

Ветки скребли по плащу, цеплялись за волосы, били по лицу. Снег сыпался за шиворот. Где-то сбоку треснул сухой сучок, и мы оба одновременно замерли.

Ничего. Только собственное дыхание, слишком громкое в темноте и тишине.

Проход вывел нас на старую звериную тропу. Здесь снег лежал неровно, перемешанный с хвоей и следами мелкого зверья. Хорошая новость: наши следы будут не такими чистыми. Плохая новость: идти приходилось согнувшись, а у меня все еще сильно болел бок.

Я остановился у сосны.

Микула прошёл ещё пару шагов и обернулся.

— Что?

— Ничего.

— Врёшь.

— Нужно перевести дух. Я еще от побоев не оправился. Сейчас пойдем.

Я сделал ещё шаг. Нога попала на скрытый снегом корень, мир качнулся, и я врезался плечом в ствол. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту стало солоно и металлически.

Микула оказался рядом.

— Сядь.

— Некогда.

— Сядь, пока не упал лицом. Потом будет дольше. Сейчас поправим.

Неприятно, когда дети правы.

Я сполз по стволу вниз. Снег холодно ударил через одежду. Дыхание не слушалось. Рёбра ходили коротко, будто внутри грудной клетки стало меньше места. Знак под повязкой пульсировал в такт сердцу. Микула развязал котомку, вытащил маленький мешочек Горыни и сунул мне под нос горсть сухой травы.

— Жуй.

— Её же заваривать надо.

— У тебя котёлок есть?

Я взял траву. Пахла она так, будто старик собрал всё самое горькое и противное, что смог найти. Я засунул траву в рот и тут же пожалел об этом. Горечь ударила в язык, в нёбо, в глаза и, кажется, в память Святослава. Меня передёрнуло.

Через пару минут жар стал глуше. Не ушёл. Просто перестал вгрызаться в кость.

Микула смотрел в сторону.

И тут стало видно, что это не спокойствие. Он держался. Злился, язвил, спорил, потому что иначе пришлось бы думать о поляне, дубе и старике, который остался позади.

— Он жив? — спросил Микула.

Вот и всё. Никаких длинных вступлений. Никакой подготовки. Просто вопрос, который сидел у него в горле всё это время. Я посмотрел туда, откуда мы пришли. Лес закрывал всё. Ни огня, ни дуба, ни серого плаща. Только стволы, снег и вечер, медленно чернеющий между ветками.

— Не знаю.

Микула сжал кулаки.

— Ты даже утешить нормально не можешь?

— Могу.

— Так почему не утешаешь?

— Потому что ты ужу почти взрослый. Тебе нужна правда или жалость?

Он резко отвернулся. Обиделся на почти взрослого скорее всего. Кирилл бы обиделся. Я нарочно переключил его внимание со страха за наставника на обиду на меня. Пусть так. Зато назад прямо сейчас не побежит.

Я прислонил голову к стволу. Кора холодила затылок.

— Горыня не похож на человека, который легко умирает.

— Но серый тоже не похож на того, кто просто шел мимо.

— Он не человек Боряты, — сказал Микула тихо.

— Откуда знаешь?

— Люди Боряты шумят. Смотрят под ноги. Боятся собак, леса, деда, друг друга. Этот не боялся.

— Может, хорошо скрывал.

Микула покачал головой.

— Нет. От него было… тихо.

— Тихо?

— Не как от живого. Не как от мёртвого. Просто тихо. Будто он стоит, а место вокруг него забывает звучать.

Мне стало холоднее, хотя холоднее уже было некуда. Эти их волховские штучки и путанные объяснения – довольно жуткая штука.

Мы поднялись ещё до того, как я по-настоящему отдохнул. Слишком долго сидеть было опасно. Слишком быстро идти — тоже. Пришлось выбрать середину, как всегда выбирают люди, у которых оба варианта плохие.

Микула теперь вел увереннее. Не как хозяин леса — скорее, как тот, кто уже был в этих гостях. Иногда он касался коры, иногда останавливался и слушал, иногда резко менял направление без объяснений. Я не спорил. Для начала достаточно.

Потом он остановился.

— Что? — спросил я.

Микула не ответил. Смотрел на две тонкие берёзки впереди.

Между ними висела красная нитка. Длинная, если распутать, наверное хватит на целую катушку. Тонкая. Мокрая от снега. Почти незаметная в сумерках. Но я уже видел такую: у капища, когда Горыня обновлял укрывку. Но там был недлинный обрывок.

Микула шагнул к ней так, будто увидел живого человека.

— Дедова.

Я поймал его за плечо.

— Стой. Откуда она здесь?

Он резко обернулся.

— Это дедова нитка. Значит он еще и ее мне дает…

— А что еще?

— Советы и знания. Ты не поймешь. Ты не волхв.

— Типа ты настоящий волхв… - пробурчал я. Мне стало обидно, потом я разозлился на себя, за то, что поддался на провокацию мальчишки.

Микула снял рукавицу и коснулся нитки двумя пальцами.

Глаза у него дрогнули.

— Тёплая.

Я посмотрел внимательнее.

Снег лежал на нитке тонкой белой пылью. Не таял. Не сползал каплями. Просто лежал, как на любой другой промёрзшей вещи.

— Снег на ней не тает.

— Но она тёплая.

— Значит, это не обычное тепло.

Микула покачал головой, будто не хотел слышать.

— И пахнет дымом. Его дымом.

Теперь я тоже почувствовал. Едва-едва. Горькая трава, зола, овчина, тот самый въедливый дух землянки, который, казалось, успел забраться мне под кожу.

Хорошая приманка?

— А почему спутанная и вся в узлах? — спросил я.

Микула замер.

— Не трогай, — сказал я.

Микула побледнел.

— Ты не понимаешь.

— Скорее всего. Я же не волхв.

— Если дед оставил дает, надо брать.

— Если дед оставил — да. Если кто-то взял дедову нитку и завязал по-своему — нет.

— Ты всё портишь.

— Я стараюсь не сдохнуть. И не дать сдохнуть тебе.

Он вырвал плечо.

— Ты уже бросил его один раз.

Фраза ударила точно. Ниже рёбер, туда, где не было повязки.

— Микула.

— Нет. Ты боишься. Поэтому не хочешь идти.

— Да, боюсь. Это называется мозги.

— Это называется трусость.

Вот тут я мог бы ударить его снова. Не сильно. Чисто в воспитательных целях, как слишком наглого и вороватого, но полезного прораба. Но он смотрел на нитку так, будто на другом конце действительно стоял Горыня и молча звал.

А я был чужаком. С чужим телом, чужим именем, чужой войной. В чужом мире, о котором почти ничего не знал.

— Назад, — сказал я.

Микула сделал шаг к нитке.

— Не командуй мной.

— Назад.

— Ты мне не дед.

Он резко пригнулся под моей рукой и бросился между берёзками.

— Микула!

Я выругался и кинулся за ним. Тело сразу возмутилось, но я игнорировал боль.