Ещё не люди

Некоторые семена из запаса я время от времени оставлял на более высоких местах, но большую часть съедали насекомые, уносила вода или они просто не прорастали. На одной знакомой гряде через несколько лет всё же выросли два куста с горькими листьями, которые я использовал при расстройствах желудка и некоторых ранах. Один куст к тому времени уже основательно объела родня. Второй позволил пополнить запас, когда низина, где раньше росло то же растение, оказалась под водой.

Среди содержимого всё чаще особенно ценными оказывались жилы: одну полоску я потратил на шину взрослой самке, неудачно упавшей с низкой ветви и повредившей запястье; она терпела конструкцию меньше суток, после чего разгрызла крепление и выбросила палочки. Ещё одна жила ушла на ремонт ремешка сумки, а оставшиеся я берёг, хотя прекрасно понимал, что при необходимости можно подготовить новые, если найдётся подходящая туша и группа задержится на месте достаточно долго.

За прошедшие годы Белогубая стала взрослой самкой и по-прежнему плавала лучше большинства, но теперь редко лезла в воду без причины и однажды сама оттащила молодого родственника от мутной протоки после тревожного крика. Чернолобый вырос крупнее меня и сохранил осторожность, которая в юности выглядела почти трусостью. Несколько младших научились плавать уже не только у меня: они следили за Белогубой и Чернолобым, повторяли короткие переходы, а ко мне обращались главным образом тогда, когда что-нибудь шло плохо.

Я тоже старел вместе с ними: первым стало раздражать долгое лазание после холодной ночи, затем начали сильнее стираться зубы, а на знакомых переходах я всё чаще проверял мокрую кору перед тем, как перенести вес. На земле возраст пока мешал меньше, но земли становилось недостаточно, чтобы выбирать её только ради удобства.

Особенно влажные сезоны пришли не сразу; сперва одна большая протока просто не вернулась в прежние границы после дождей. Через год течение прорезало новый проход между двумя древесными участками, и вода начала уносить грунт возле старых корней. Следующий сезон оказался спокойнее, однако повреждённый берег уже не восстановился: свежая растительность закрыла часть обрыва, а под ней продолжала уходить почва.

За прошлые жизни конкретные паводки давно смешались в памяти, но признаки подмытого берега я узнавал без названий: корни висят в воздухе там, где раньше уходили в землю, на поверхности появляются трещины, после дождя часть склона проседает, а дерево начинает стоять под едва заметным углом. Увидеть опасное место было проще, чем найти рядом другое, действительно безопасное.

Высокая гряда оставалась суше, но плоды там появлялись нерегулярно, а дальше к востоку кроны расходились настолько, что старым особям приходилось чаще спускаться. Несколько больших деревьев возле реки стояли на сравнительно плотном грунте и годами выдерживали подъёмы воды. Родня переходила между ними, уходила, возвращалась, разбивалась на партии и снова собиралась. Я мог сам держаться подальше от одного подозрительного края, но родня продолжала возвращаться к кормовому участку, пока непосредственной опасности там не было.

Сигнал мог остановить руку у яркой лягушки или поднять десяток тел выше, когда в кустах уже двигался хищник. Он не позволял рассказать, что вода под корнями делает работу медленно и что дерево, выдержавшее прошлый сезон, через несколько дождей может потерять половину опоры. Иногда я уводил свою партию раньше других, а иногда возвращался вместе с ней, потому что рядом созревали плоды и все разумные альтернативы тоже имели собственные неприятности.

7

В последний сезон дождь шёл с перерывами почти две недели. Вода не просто поднялась: там, где раньше между деревьями стояли спокойные лужи, теперь двигался поток, а основной рукав стал шире настолько, что противоположный берег временами скрывался за затопленной растительностью. Несколько небольших обвалов произошли без всякой связи с нами. Один старый ствол лёг поперёк новой протоки и на время стал удобным переходом; через три дня его унесло.

Большое плодовое дерево на краю высокой площадки продолжало кормить сразу несколько партий. Я не любил его основание: со стороны воды два корня уже висели над пустотой, ниже темнела свежая стенка обрыва. С противоположной стороны грунт оставался плотным, ствол стоял почти прямо, а вокруг не было ни одного места, где одновременно помещалось бы столько взрослых и детей. Мы кормились там много раз, и до того дня ствол ни разу заметно не смещался даже после сильных дождей.

В тот день на нём собралась почти вся ближайшая партия. Белогубая ушла утром с несколькими самками и молодыми дальше по гряде; её голос время от времени доносился из-за протоки. Со мной оставались Чернолобый, две взрослые самки с малышами, несколько молодых, старый самец и ещё несколько родственников. Плодов было достаточно, поэтому споры ограничивались короткими угрозами, а дети носились между ветвями, пока матери время от времени возвращали слишком смелых ближе к стволу.

После полудня дождь усилился, вода под деревом стала мутнее, и по ней пошли ветки вместе с клочьями травы. Я спустился ниже, чтобы проверить край, и увидел новую трещину, проходившую от обрыва почти до одного из толстых корней. Она была шириной всего с палец, но свежая земля внутри оставалась светлее мокрой поверхности.

Я подал тревожный звук и двинулся к противоположной стороне кроны. Ближайшая самка сразу прижала детёныша и последовала за мной; Чернолобый остановился, посмотрел вниз и тоже пошёл к стволу. Несколько молодых среагировали на общий шум, но старый самец остался возле плодов. Для него под деревом не было ни хищника, ни змеи, ни другого очевидного объекта, от которого следовало уходить.

Грунт двинулся раньше, чем я добрался до соседней кроны. Сначала ствол медленно наклонился в сторону воды, и верхние ветви заскользили по соседним. Родня бросилась к более высоким опорам, кто-то закричал, одна мать вцепилась в ствол всеми свободными конечностями. Затем снизу пришёл глубокий треск, корневая плита поднялась с сухой стороны, а край берега провалился сразу целым куском.