Ещё не люди

Мать сверху схватила малыша первой, и я успел подтолкнуть его вверх, после чего сам подтянул корпус и почувствовал, как вода под ногами резко пошла в сторону. Крокодил прошёл там, где секунду назад находились мои бёдра, развернулся возле ствола и ударил хвостом так, что мутная вода плеснула на нижние ветви. Я полез выше, не пытаясь выяснить, будет ли у него второе желание проверить расстояние.

Детёныш лежал у матери на животе и дышал, поэтому на собственную дрожь я пока не обращал внимания. Когда я приблизился, самка оскалилась и прижала малыша сильнее, однако через несколько мгновений позволила коснуться его плеча: кровь продолжала идти из нескольких глубоких прокусов, на боку виднелись длинные разрывы кожи, а шерсть была забита грязью и растительным мусором.

Сумку я открыл только после того, как удалось остановить самое заметное кровотечение давлением. Внутри лежал свёрток из широкого листа, куда утром я положил свежие листья другого растения, хорошо знакомого по этой и нескольким прошлым жизням. Такие запасы приходилось менять постоянно: во влажном климате всё свежее быстро превращалось в слизь, зато сейчас мне не пришлось бросать раненого и искать нужный куст среди затопленных низин.

Я очистил раны настолько, насколько позволяли вода, пальцы и возмущённая мать, разжевал несколько листьев и осторожно распределил зелёную массу по наиболее повреждённым местам. Детёныш вскрикивал при каждом прикосновении, а самка терпела ровно до того момента, когда я закончил. После этого она немедленно наклонилась и начала слизывать кашицу с плеча.

Когда я отодвинул её морду, самка недовольно рявкнула, снова потянулась к ране и получила от меня такое же движение. Я позволял ей держать малыша, вычищать шерсть на голове и животе, прижимать его к себе, но стоило языку приблизиться к обработанным местам, как вмешивался. Через некоторое время она уже заранее следила за моей рукой и раздражённо показывала зубы, будто прекрасно понимала, какую именно часть нормальной материнской работы я ей запрещаю.

К ночи детёныш устал настолько, что перестал вырываться, однако боль всякий раз будила его, когда тело меняло положение. В сумке оставался маленький кусок высушенной сердцевины растения, которое в очень малом количестве заметно успокаивало и притупляло боль. За многие жизни я научился относиться к подобным средствам осторожнее, чем в первые века собственного врачевания, поэтому отломил совсем немного, размочил во рту и дал малышу проглотить вместе с пережёванным плодом.

Малыш не уснул мгновенно: сначала просто перестал метаться, потом всё реже поднимал голову на звуки и через какое-то время обмяк у матери на животе уже не от слабости, а от нормального сна. Самка ещё несколько раз попыталась добраться до зелёных нашлёпок, но, когда детёныш перестал скулить, напряжение в её теле постепенно ушло. Большую часть ночи я просидел рядом и каждый раз просыпался окончательно, стоило услышать влажный звук языка возле раненого плеча.

Утром малыш оставался слабым и почти не цеплялся сам, зато смотрел на мать и возмущался, когда она меняла положение. Раны не превратились за ночь в чудесно здоровую кожу; края были отёчными, одна глубокая отметина на боку выглядела особенно плохо. В следующие дни мать носила его почти постоянно, а я несколько раз менял листья и следил, чтобы воспаление не усиливалось. Через пару недель он снова начал сам тянуться за пищей и однажды попытался укусить меня за палец, когда я полез к зажившему плечу. После этого я перестал лезть к нему без явной необходимости.

4

Плавание продолжало приносить пользу задолго до того, как стало опасным. После очередного подъёма воды один из старых рукавов отрезал небольшое плодовое дерево от привычного подхода. Взрослые полезли вдоль берега к месту, где кроны соприкасались, а Белогубая спустилась к воде, посмотрела на меня и поплыла напрямую; Надрез бросился следом почти сразу, а Чернолобый вошёл последним. Через несколько минут трое молодых уже ели, пока остальным приходилось обходить протоку по деревьям.

Особенно убедительный случай произошёл без моего участия, когда Чернолобый кормился на ветке над глубокой водой, мокрая кора ушла из-под стопы и он сорвался вниз. Я находился на соседнем дереве и успел только переместиться к краю, прежде чем молодой вынырнул, развернулся к ближайшим корням и сам добрался до них. Он выбрался, отряхнулся и через короткое время вернулся к еде. Если бы такое случилось несколькими годами раньше, я прыгнул бы за ним; теперь помощь была не нужна.

Даже после этого взрослые пловцами не стали, потому что для них вода оставалась местом, куда полезно заходить за кормом на мелководье и откуда следует уходить, когда дно перестаёт ощущаться под ногами. Белогубая и Надрез, напротив, продолжали использовать спокойные протоки даже тогда, когда игра перестала быть главным поводом. Их поведение уже зависело не от того, нахожусь ли я рядом: однажды я услышал всплески с другой стороны зарослей и застал обоих в воде без единого взрослого наблюдателя.

Опасность появилась, когда после особенно сильных дождей два прежде разделённых водоёма соединились: земляная перемычка между нашей заводью и дальней протокой размокла, вода прорезала в ней широкий проход, и уровень поднялся почти на ладонь. На вид место изменилось мало: течение оставалось слабым, знакомые корни торчали над поверхностью, молодые по привычке полезли купаться.

Крокодила я заметил раньше молодых: возле дальней стены растительности показалась узкая линия, потом на мгновение блеснули глаза. Тревожный крик вырвался сам; Белогубая сразу повернула к берегу, Чернолобый ухватился за ветку, а Надрез потратил несколько лишних мгновений, пытаясь понять, где находится опасность. Мне пришлось войти в воду до груди и ударить ладонью по поверхности возле него, заставляя двигаться к корням.

На этот раз все успели выбраться, а крокодил не стал бросаться на сушу и исчез так же тихо, как появился. Несколько дней Белогубая вообще не подходила к глубине, Чернолобый ограничивался мелководьем, а Надрез сидел у края и временами всматривался в воду, пытаясь заметить то, что выдавало бы скрытого хищника заранее.