Ещё не люди

Мелкая подалась еще дальше. Одна ее нога съехала, она тут же подтянула ее обратно и резко закричала мне в лицо, снова протягивая руку. До пальцев оставалась какая-то ладонь, и я попробовал раскачаться. Первое движение получилось слабым, на втором удалось приблизиться настолько, что я едва не коснулся ее руки, но одновременно почувствовал, как кора поползла под ладонью. Пальцы попытались сжаться сильнее и вместо этого окончательно потеряли опору.

Я падал сквозь ветви, не успевая понять, какой частью тела встречу следующую. Первая ударила в бок и закрутила, вторая зацепила ногу, отчего меня перевернуло головой вниз. Потом что-то жестко приложилось о плечо, между листьями мелькнул ослепительно яркий кусок неба, и земля ударила сразу всем телом.

Некоторое время я вообще не понимал, жив ли. Над головой шевелились кроны, листья то закрывали небо, то расходились, пропуская яркие пятна света. Где-то наверху кричали мои, а я слушал их и пытался решить гораздо более насущный вопрос — почему совершенно не чувствую ног.

Попытался пошевелить правой, потом левой, однако ниже пояса ничего не произошло. Я напряг живот, собираясь приподняться, и из груди словно выдавили остаток воздуха. Перед глазами потемнело, пришлось замереть и несколько раз неглубоко вдохнуть.

На нижних ветвях постепенно появились несколько особей. Они беспокойно перемещались с места на место, постоянно заглядывая в кусты и вниз, но спускаться никто не торопился. И правильно делали: я слишком хорошо знал, сколько всякой дряни бродит по земле, а неподвижная старая обезьяна могла привлечь не только родственников.

Первой все-таки решилась Мелкая. Она спустилась по стволу, замерла примерно в человеческий рост от земли и долго всматривалась в заросли, время от времени поводя головой на шорохи. Потом быстро перебежала ко мне, снова остановилась, прислушалась и только после этого приблизилась вплотную.

Я попытался поднять руку навстречу. Получилось совсем немного; плечо тут же налилось тупой болью, и рука бессильно опустилась.

Мелкая ткнулась мордой мне в шею, отстранилась и снова коснулась лица. Потом села рядом и принялась перебирать шерсть на груди, делая это быстрее обычного. Ее пальцы несколько раз задевали болезненные места, но я уже почти не реагировал.

Наверху группа постепенно успокаивалась. Кто-то перебрался дальше, следом ушла самка с детенышем, потом зашелестели ветви еще в одном направлении. Оставаться возле неподвижного старого самца на земле смысла не было, и я совершенно не мог их за это винить.

Мелкая несколько раз поднимала голову, глядя вслед уходящим, однако продолжала сидеть рядом.

Я смотрел на нее и неожиданно думал о том, насколько странным существом она стала для меня за эту жизнь. Когда-то я видел в ней просто волосатую обезьяну, потом самку, от которой поначалу пытался держаться подальше, а с годами она превратилась в настолько привычную часть моей жизни, что сейчас мне хотелось только одного — чтобы эта старая дура наконец ушла, пока возле моей поломанной туши не появился кто-нибудь голодный.

В кустах зашуршало. Мелкая мгновенно прекратила перебирать шерсть. Голова резко повернулась к звуку, тело приподнялось на четырех конечностях, а пальцы сильнее вцепились в землю. Несколько мгновений она стояла неподвижно; когда шорох повторился ближе, попятилась к стволу, не отрывая взгляда от зарослей.

Я попытался прогнать ее сам. Вместо резкого предупреждающего крика, которым мы обычно поднимали группу при опасности, из груди вырвался слабый хрип. Мелкая обернулась.

Пришлось попробовать еще раз. Грудь отозвалась болью, зато звук получился громче и достаточно похожим на то, что требовалось.

Она постояла еще немного, глядя то на меня, то на кусты, потом быстро подошла, коротко ткнулась мордой в мою щеку и бросилась к дереву. Через несколько секунд уже была наверху, а вскоре шум ее движения смешался с удаляющимися звуками остальных.

Лежать на земле оказалось непривычно. За всю жизнь я проводил здесь куда меньше времени, чем наверху, и теперь впервые мог спокойно рассматривать собственный мир снизу. Высоко между ветвями темнели несколько старых площадок. Одну из них я точно не строил: боковые ветви там были уложены иначе, основание получилось плотнее, а с одной стороны кто-то добавил еще одну опору, отчего вся конструкция выглядела лучше тех, что когда-то делал я.

Выходило довольно смешно. В голове у меня всю жизнь хранились самолеты, компьютеры, электростанции, огнестрельное оружие и еще бог знает сколько достижений человеческой цивилизации. Я пытался добыть огонь, колол камни, мастерил копье, придумывал способы хранить пищу и всякий раз упирался то в возможности собственного тела, то в отсутствие нужных материалов и промежуточных технологий, то в невозможность объяснить окружающим, зачем вообще занимаюсь всей этой ерундой.

А прижились несколько согнутых и правильно уложенных ветвей, которые когда-то казались мне почти издевательством над собственными возможностями. Теперь я смотрел на площадку, сделанную кем-то без моей помощи и уже лучше моей, и был далеко не так уверен, что это мало.

Дышать становилось все тяжелее. При каждом вдохе приходилось сознательно заставлять грудь подняться, а паузы между ними постепенно удлинялись. Я еще раз попробовал вспомнить собственное имя, но за прожитые годы память так и не стала щедрее. За темной стеной по-прежнему не было ни лица, ни семьи, ни последнего дня прежней жизни, и это раздражало почти сильнее смерти. Я прожил целую жизнь и так и не понял, что со мной произошло.

Последнее, что удалось рассмотреть достаточно отчетливо, была та самая чужая площадка наверху. Потом ветви начали сливаться, шум леса словно отодвинулся куда-то далеко, а я перестал понимать, действительно ли делаю следующий вдох или только собираюсь его сделать.

На этом моя жизнь закончилась.

Научная основа художественной реконструкции