Ещё не люди

Я проводил его взглядом, потом поднял собственную руку и несколько раз осторожно повращал плечом. Получалось занятно: я прекрасно знал, что нужно сделать, но тело не знало и, что гораздо хуже, было построено так, что выполнить знакомое движение в полном объеме просто не могло. Метать палки я, конечно, способен, как способен швырнуть что-нибудь почти любой примат, но до человеческого точного и сильного броска здесь лежала такая же пропасть, как между острым случайным отщепом и настоящим каменным орудием.

Копье пришлось пока оставить в покое, зато огонь я бросать не собирался. Годы шли, а упрямая сволочь не давалась. В сухие периоды я снова доставал палки, собирал трут, пробовал разные породы. Несколько раз получал дым, но до устойчивого уголька дело не доходило. Иногда находил естественный огонь после грозы и теперь уже умел поддерживать его дольше. На земле мог подкладывать сухие ветви, переносить тлеющие куски на небольшие расстояния.

Главная проблема оставалась прежней: огонь требовал постоянного внимания и привязывал к земле. Однажды я сумел продержать небольшой очаг почти два дня, что счел великим достижением. На третий пошел дождь.

Я сидел под листьями, смотрел на мокрую черную золу и тихо скрежетал зубами. Группа занималась обычными делами, совершенно не переживая утрату величайшего достижения цивилизации, потому что огонь по-прежнему был нужен только мне.

9.

Половое созревание сильно испортило удовольствие от интеллектуального превосходства.

В теории я понимал, что тело растет и рано или поздно появятся соответствующие потребности. На практике оказался не готов.

Первой проблемой стала Мелкая. Она давно перестала быть мелкой, но имя осталось. Однажды я заметил, что смотрю на нее совершенно не так, как раньше, и поспешно отвернулся.

Через некоторое время посмотрел снова.

Разум по-прежнему видел обезьяну. Организм никаких принципиальных возражений по этому поводу не имел.

Я уходил на соседнее дерево, занимался ветками, пытался снова колоть камни, возвращался и через некоторое время обнаруживал себя рядом. Особенно неприятным было то, что с человеческой точки зрения окружающие действительно оставались волосатыми приматами, а новое тело прекрасно различало привлекательных самок, готовность к спариванию, запахи, возраст и множество других вещей, о которых мой сознательный разум предпочел бы ничего не знать.

В итоге природа добилась своего.

После первого спаривания я долго сидел на ветке и старательно не смотрел в сторону Мелкой. Она никаких душевных мук не испытывала, спокойно ела плод и время от времени чесала бок.

Я попытался объяснить самому себе, что выбора, строго говоря, немного. Если мне предстоит прожить здесь всю жизнь, половое воздержание длиной в десятилетия ради сохранения абстрактной верности биологическому виду казалось чрезмерной жертвой.

На этом и договорились.

Позже появились детеныши.

Определить, какие именно мои, было сложно, но одного молодого самца я назначил сыном без всяких генетических оснований. У него была похожая светлая полоска шерсти на предплечье, он постоянно вертелся рядом и с пугающим постоянством пытался убиться.

Назвал его Малым.

Именно Малой окончательно уничтожил остатки моего прежнего презрения к Матери.

Когда он впервые полез по тонкой ветке над высоким обрывом, у меня мгновенно свело живот. Я бросился следом, перехватил его за ногу и рывком вернул на толстую опору.

Малой заверещал, выкрутился и укусил меня.

Я отвесил ему подзатыльник.

Через несколько минут он снова направился туда же, так что пришлось посадить его перед собой и держать рукой за живот, пока не успокоился. Глядя на возмущенную морду сына, я вспомнил собственные первые путешествия на животе Матери и вдруг понял, почему она так часто хватала меня совершенно без спроса.

С Малым же произошла моя первая настоящая победа.

Он с раннего возраста мешал строить площадки. Я укладывал ветку — он вытаскивал. Пытался переплести две — Малой хватался за третью и рушил всю конструкцию. Несколько раз я срывался и отгонял его, потом начал терпеть.

Через какое-то время заметил, что он повторяет движения.

Сначала бессмысленно. Если я сгибал побег, Малой тоже что-нибудь сгибал. Когда ломал мешающую веточку, он старательно ломал другую, чаще полезную.

Однажды вечером я вернулся позже остальных.

Малой сидел на широкой развилке и пытался закрепить между ветвями гибкий побег. Он подтянул конец, просунул снизу и отпустил. Ветка выскочила.

Малой резко дернул плечами, схватил ее снова и повторил.

Во второй раз удержалась.

Конструкция была откровенно плохой, ничего особенно не укрепляла и наверняка развалилась бы за ночь, однако я к ней не прикоснулся.

Потому что впервые за всю эту жизнь действие, придуманное мной, выполнял кто-то другой без моего участия.

Спустя некоторое время еще одна молодая самка начала делать то же. Потом другой самец. Некоторые лишь пользовались готовыми площадками, часть копировала отдельные приемы, а одна старая самка внезапно стала укладывать боковые ветви лучше меня.

Я несколько раз внимательно наблюдал, как она это делает, и начал повторять. Получалось, культурная революция уже перестала быть односторонней, и мне это даже понравилось.

Малой вырос и ушел. Никакой церемонии не было. В последние месяцы он все чаще держался с молодыми самцами, несколько раз серьезно конфликтовал со старшими, а однажды просто не вернулся после дневного кормления.

Я искал его сначала недалеко, потом дальше. Несколько раз слышал похожие крики и бросался туда, но всякий раз ошибался. Через несколько дней прекратил.

Сидел вечером на старой площадке, которую мы строили вместе, перебирал листья и ловил себя на том, что постоянно смотрю туда, откуда он обычно появлялся.

Потом заметил согнутую ветвь. Ее закреплял Малой.

И вдруг понял: если он жив и присоединится к другой группе, навык уйдет вместе с ним.

До этого я хотел удержать знания внутри своей стаи. Теперь впервые увидел пользу в том, что молодой самец ушел. С этого момента начал смотреть на остальных иначе: тот, кто копировал площадки, а потом исчезал, мог унести прием дальше.