Ещё не люди

На седьмом или восьмом километре обвязка Языка зацепилась за сухую ветку. Он дёрнул плечом вместо того, чтобы остановиться, и скорлупа ударилась о камень. По стенке пошла длинная трещина, и вода сразу потекла наружу. Язык зажал повреждение ладонью, прижал яйцо к животу и замер, глядя на струйку между пальцами. Мы по очереди выпили то, что ещё можно было спасти. Остальное ушло в сухую землю.

С одним сосудом на всю группу пришлось бы сразу поворачивать назад, но остальные фляги сохранились. Язык больше ничего хрупкого не нёс, а Длинный молча передал ему одно из копий, чтобы освободившиеся руки хотя бы приносили пользу.

Белая Щека держалась дольше, чем я рассчитывал. На следующей остановке стадо уже ушло вперёд, а она стояла отдельно, широко расставив ноги и тяжело двигая боками. Увидев нас, самка сразу подняла голову, перешла на быстрый шаг, через несколько сотен метров побежала и снова приблизилась к стаду. Так повторялось несколько раз: после каждой остановки Белая Щека трогалась с места, как только мы появлялись позади.

Около десятого километра мы поднялись на небольшую гряду и увидели Белую Щеку ниже, уже без стада. На этот раз она не стала уходить. Самка опустила голову и пошла прямо на нас, быстро набирая скорость. Щёлк замешкался, Длинный отступил вбок, Острая выставила копьё и коротко выдохнула через зубы. Я оттянул её за плечо: ослабевшая добыча всё ещё весила намного больше любого из нас и могла закончить охоту одним ударом рогов.

До нас Белая Щека не дошла. Через несколько десятков шагов передние ноги сбились, она почти упала, выправилась и остановилась. Некоторое время самка стояла, тяжело дыша и глядя в нашу сторону, затем отвернулась и медленно пошла прочь. После этого случая я перестал считать арбалет бесполезным грузом.

Примерно после двенадцати километров стада уже не было видно. Белая Щека лежала в редкой траве. При нашем приближении она ещё попыталась подняться: передние ноги выпрямились, задние не удержали вес. Самка снова легла, мотнула головой и ударила рогом по земле. Когда Длинный обошёл её сбоку, я приблизился с другой стороны и закончил охоту копьём.

Пока остальные готовились к разделке, я проверил оставшуюся воду и прикинул дорогу до ближайшего знакомого источника. Запаса хватало на разделку и обратный путь. В прежние годы такой след пришлось бы бросить за несколько часов до того, как Белая Щека начала серьёзно отставать, а обычный болт с этой раной лишь потерялся бы вместе со стадом. Теперь нам хватило и воды, и времени дождаться действия яда.

Длинный поставил свою флягу в тень, прежде чем заняться тушей. Щёлк снял обвязку с плеча обеими руками и положил сосуд в траву, предварительно проверив место ладонью. Острая после возвращения отдала пустое яйцо Кисти, а через несколько дней сама ушла искать новую кладку. Даже Язык какое-то время снимал сосуд перед каждым привалом.

После этой охоты я укоротил ложе арбалета, поправил спуск, сделал новую тетиву и несколько одинаковых болтов. Обычными наконечниками почти не пользовался: с ядом мне была важнее надёжность попадания, чем большая глубина раны. Оружие всё ещё оставалось тяжёлым и медленным, но теперь за лишний вес я получал возможность довести до конца охоту после попадания, которое обычным болтом почти ничего бы не решило.

Успешная охота дала группе несколько спокойных дней и позволила мне заняться вещами, которые не помогали дожить до вечера. На каменистом склоне, где после редкого дождя вода промыла узкие борозды, я заметил небольшой красноватый кристалл. Он был полупрозрачным, с несколькими хорошо заметными ровными гранями, поэтому я остановился и поднял его. В человеческой жизни я, вероятно, назвал бы несколько возможных минералов и всё равно оказался бы неправ. За семнадцать миллионов лет точности не прибавилось. Я неплохо узнавал рабочие породы, руды и хорошие материалы для орудий, но геммологом так и не стал.

Красноватый кристалл отправился в сумку не из-за блеска: ярких камней вокруг хватало, а я собирал прежде всего то, что могло когда-нибудь оказаться драгоценным, редким или достаточно ценным для будущих обществ. До времён, когда такие камни станут менять на пищу, одежду или металл, оставались миллионы лет. Сейчас рядом со мной ходили родственники, один из которых недавно раздавил водяной сосуд собственным боком, поэтому практической пользы от находки в этой жизни я не ожидал.

Тайник находился примерно в половине дня пути от склона. Я заложил его не в этой жизни и уже не мог уверенно вспомнить, в какой именно жизни это произошло. Узкий выступ базальта закрывал неглубокую сухую щель, а три маленьких камня возле основания служили только моей подсказкой и со стороны выглядели случайно. Пришлось убрать наносы и несколько минут выковыривать плотную землю пальцами, прежде чем показалась плоская каменная крышка.

Внутри лежало около двух десятков небольших камней, и часть я уже не узнавал. Один зелёный кристалл когда-то показался достаточно перспективным, чтобы спрятать его, а сейчас я не помнил почему. Несколько красных гранёных обломков по-прежнему выглядели многообещающе. Один прозрачный кусок теперь оказался для меня обычным кварцем; я повертел его в пальцах и выбросил из тайника. Ошибки там тоже копились, просто сохранять уже распознанную не имело смысла.

Я добавил новую находку, закрыл нишу и восстановил камни. В Восточной Африке оставались сотни тайников, которые я ещё помнил; сколько успел забыть за тысячи местных жизней, определить уже не мог. Одни исчезли после смещения русел, другой накрыл оползень, несколько ниш раскопали животные. Где-то старый ориентир разрушало землетрясение, где-то поверхность перекрывали новые осадки или вулканический материал, а часть мест я находил снова через десятки тысяч лет и продолжал пополнять.

Пирамидки я искал упорнее тайников, особенно возле сухих навесов, гротов и устойчивых каменных ориентиров. За триста тысяч лет после жизни у далёкого озера мне попадалось много знакомых кладок. Почти всегда черепа уже не было или сохранившиеся кости были настолько старыми, что оставивший знак давно прожил и умер ещё множество раз.

Дважды за это время я снова рождался возле того озера, среди земель, где когда-то жил в широколицем теле. Там некоторые старые пирамидки сохранились лучше. Возле одной вместо привычного одиночного черепа лежало больше двадцати. Под другим навесом кости занимали целый участок: старые и свежие, расколотые и целые, обглоданные, крупные и маленькие. Кто-то продолжал приносить их туда поколение за поколением.