Ещё не люди

Нога у самки была изуродована. На бедре и голени зияли глубокие проколы, один палец на стопе держался на лоскуте кожи. Первые дни она почти не вставала и кусала меня каждый раз, когда я промывал раны или вытаскивал забившуюся грязь. Иногда от боли она визжала так, что остальные самки прибегали и оттаскивали меня, решив, что я её мучаю. Приходилось снова подбираться, показывать ей воду, чистую ткань, собственные руки и отрицание опасности.

Несмотря на тяжёлые раны, молодая самка выжила. Через несколько недель стала передвигаться вместе со всеми, сильно припадая на повреждённую ногу. С тех пор, когда кто-нибудь из взрослых самцов пытался теснить меня возле пищи или самок, Хромая оказывалась рядом раньше остальных. Она уже не могла драться так же быстро, как прежде, но кусалась с редким упорством.

Через сезон крупный орёл едва не унёс детёныша другой молодой самки. Птица ударила сверху почти бесшумно, подняла ребёнка над травой и только тогда мать закричала. Дротик я бросил почти без подготовки. Он попал в бок, орёл дёрнулся и разжал лапы. Детёныш упал с небольшой высоты, сильно ушибся, но остался жив. Мать после этого несколько дней не выпускала его из рук, а когда он снова начал бегать, стала кормиться рядом со мной даже тогда, когда её прежние подруги оставались возле старого самца.

Следующим важным эпизодом стала плодовая лощина. Я помнил её по другой жизни и по другому руслу ручья, но форма холмов почти не изменилась. Когда обычные кормовые места начали пустеть, я повёл группу в сторону, которую старый самец явно считал неправильной. Сначала за мной пошли Хромая и две молодые матери. Старик остался со своими самками, но спустя некоторое время всё же двинулся следом. В лощине деревья и кусты были покрыты зрелыми плодами, а следов других гоминин почти не было. Несколько дней группа ела там без борьбы и дальних переходов.

Последним толчком перед расколом стало половодье. После сильных дождей привычный брод превратился в широкую полосу бурой воды. Старые самки всё равно тянулись к нему, потому что переходили здесь много раз. Я увёл молодых вверх по течению к месту, где в прошлой жизни лежал огромный ствол. Огромный поваленный ствол всё ещё лежал поперёк воды. Перебираться по мокрой коре было неприятно, детёнышей приходилось переносить, но никто не оказался в воде. Когда старый самец увидел нас уже на другом берегу, ему пришлось развернуть своих и повторить наш путь.

К моменту раскола я не сомневался, что он приближается. Молодые самки всё чаще кормились вокруг меня, старые держались возле прежнего самца, а пятеро взрослых одиночек, обычно следовавших за группой на расстоянии, перестали скрывать возбуждение.

Началось всё из-за места у плодов. Одна старая самка вытеснила молодую от дерева, та вернулась и ударила её. Через несколько секунд сцепились уже четверо. На визг за несколько секунд сбежалась почти вся группа. Молодые налетали на старых, старые отвечали укусами, матери одновременно дрались и утаскивали детёнышей из-под ног. Хромая вцепилась зубами в плечо крупной старой самке и повисла на ней, пока та не свалила её ударом.

Старый самец сидел в стороне и смотрел. В первые минуты он даже продолжал жевать и почти не реагировал на происходящее. Потом одна из старых самок подбежала к нему, несколько раз коснулась груди и вернулась в драку. Он медленно поднялся, рявкнул на молодых и сделал два шага вперёд, но настоящей ярости в нём не было. По его движениям было видно, насколько сильно он устал.

Периферийные самцы, наоборот, обезумели от возможности. Двое сцепились между собой, третий начал демонстративно бить ладонями по земле, четвёртый гонял самого слабого вокруг дерева. На сам выбор самок они не лезли. Каждый пытался доказать, что именно его стоит выбрать следующим.

Один всё же прыгнул на меня. Я встретил его древком копья по виску, затем ударил по кисти, когда он попытался схватить оружие. Он отскочил, зашатался и больше не полез. Второй оказался настойчивее и получил древком в переносицу. Кровь пошла сразу, он сел на землю, зажав морду обеими руками, и на этом его участие закончилось.

К вечеру группа уже существовала в двух частях. Старый самец ушёл со старыми самками, частью подростков и несколькими детьми. Со мной остались восемь самок, двое подростков и молодняк. Пять взрослых одиночных самцов продолжили держаться поблизости, но ни одна из моих самок не позволяла им приблизиться настолько, чтобы перепутать их положение с моим.

Несколько месяцев я пытался расширить наши возможности. Каменная запруда на мелком рукаве реки удерживала рыбу прекрасно, простая ловушка тоже работала. Проблема была не в устройстве. Самки могли вытащить рыбу, могли разорвать её острым камнем и даже съесть. Но при наличии корней, трав, осок и другой привычной пищи они быстро теряли интерес. Через несколько дней запруда начала разрушаться, а чинить её без меня никто не стал.

Тогда же я вернулся к растению, которое встречал в прежних жизнях и всегда обходил осторожно. Я знал, что оно способно убивать через кровь. Точного, раз и навсегда готового рецепта у меня не было: сила менялась от растения к растению, от сезона к сезону, и в разных жизнях я пользовался им по-разному. Поэтому пришлось снова проверять всё на месте.

Я сделал плотные кожаные рукавицы, отделил работу с ядом от пищи и инструментов, которые постоянно трогали дети, и несколько дней проверял на пойманных грызунах разные варианты состава, известного мне по прежним жизням. Некоторые пробы давали слишком слабый результат, другие действовали заметно быстрее. Я наблюдал за животными и постепенно выбрал наиболее надёжный вариант для следующего испытания на крупной добыче.

Молодого бегемота я выбрал не потому, что хотел есть его целиком. Мне нужна была масса, на которой мышиная смерть переставала что-либо доказывать. Стадо выходило на кормёжку по одному и тому же маршруту. Я дождался, когда подросший детёныш окажется сбоку от матери, метнул обработанный дротик и немедленно ушёл за деревья.

Мать рванулась за мной, ломая кусты. Пришлось бежать дольше, чем я рассчитывал. Когда она вернулась к стаду, молодой уже двигался вместе со всеми. Я пошёл следом на расстоянии. Сначала молодой бегемот лишь начал отставать от взрослых. Потом несколько раз останавливался, тяжело переставляя ноги, снова догонял взрослых и опять отставал. Наконец лёг и уже не поднялся.