Ещё не люди

Через несколько попыток стало ясно, что Валун запоминает отдельные удары, но не удерживает всю последовательность, если часть действий не даёт сразу понятного результата. Скол, который сам по себе ещё плохо резал, он считал неудачей и старался исправить более сильным ударом. Я убрал всё лишнее и попробовал показать более простой порядок: один хороший удар, поворот, затем второй удар по новой поверхности.

Первый удар иногда давал хороший результат, но на втором начинались те же ошибки. Рабочий угол исчезал, камень поворачивался не в ту сторону, край дробился, а удачная заготовка превращалась в два неудобных обломка. Щёлк, уже почти взрослый, мог сегодня получить прекрасный скол, а через неделю повторить прежнюю ошибку три раза подряд. Валун запоминал сам замах значительно лучше, чем причину выбора места.

Глазастая отличалась от них тем, что смотрела на камень после ошибки. Она могла долго крутить его в руках, проводить пальцем по свежему излому и пробовать другую сторону. Но стоило мне показать несколько подготовительных действий подряд, как Глазастая запоминала прежде всего тот удар, после которого наконец появлялся острый край. Слишком многое требовалось сделать правильно прежде, чем появлялся результат, ради которого стоило продолжать.

Без мяса интерес к обучению исчезал особенно быстро. Возле туши хороший край был нужен немедленно, и все готовы были смотреть, хватать результат и пробовать. Через два дня на обычном кормовом участке взрослые предпочитали плоды, кормовые споры, возню с детёнышами, насекомых и любое другое занятие, от которого была польза сейчас.

Я не мог даже обвинить их в отсутствии логики. Зачем сегодня тратить силы на острый камень, если сегодня резать нечего? Таскать его с собой до неизвестной будущей туши означало добровольно принять обязанности владельца вещи: не потерять, не порезаться, не забыть при переходе. Туши могло вообще не оказаться; через три дня группу могла увести вода, а завтра тебя действительно мог съесть саблезуб, и получится, что последним крупным проектом жизни было изготовление ножа для обеда, которого ты не дождался.

Щёлк и Глазастая продолжали возиться с камнями даже без туши. После кормёжки они сами возвращались к старым плитам, сталкивали новые обломки и бросали их только тогда, когда рядом находилось что-нибудь интереснее. Детская привычка сохранилась и после того, как оба заметно подросли. Щёлк всё ещё любил хороший звук удара и иногда начинал колоть камни просто потому, что один из них выглядел подходящим. Глазастая почти всегда крутила новую заготовку дольше, чем требовалось для простой работы, и проверяла свежие поверхности даже тогда, когда получившийся обломок уже можно было использовать.

Именно ради них я в конце концов упростил задачу почти до предела и вместо небольшого ядра взял тяжёлый блок, который удобнее было держать двумя руками. Нашёл крупный неподвижный камень с выступающим краем и несколько раз примерил положение заготовки. Щёлк попытался вмешаться раньше времени, но я отодвинул его и специально задержал заготовку у точки будущего удара, чтобы он видел не только движение, но и выбранное место.

Затем я резко ударил ядром о неподвижную поверхность, и от него отделился большой толстый кусок. Край получился не таким, какой я сделал бы для себя, зато вполне мог резать кожу и сухожилия. Щёлк немедленно поднял его, провёл пальцем слишком близко к кромке, отдёрнул руку и тут же потянулся за следующим блоком.

С другим блоком я повторил тот же приём, а затем показал второй способ: положил тяжёлую заготовку на устойчивую плиту, взял отдельный камень и ударил сверху. Первый удар только оставил вмятину и мелкие сколы. После второго от края отделился крупный кусок. На нижней стороне ядра тоже появились следы контакта с опорой.

Валун попробовал первым и ударил так, что ядро подпрыгнуло и раскололось в неудобном направлении, оставив вокруг несколько мелких кусков. Для второй попытки я сам развернул заготовку. Валун повторил удар слабее и получил пригодный кусок, а затем несколько минут бил по тому же месту, не замечая, что после первого скола положение рабочей поверхности изменилось.

Щёлк поначалу работал хуже, потому что торопился, но после множества попыток стал реже ошибаться с силой удара. Он перестал каждый раз вкладывать максимум силы: после слишком тяжёлого удара уже чаще осматривал раскрошившийся край и в следующей попытке бил слабее. Глазастая чаще промахивалась по силе, зато раньше других заметила, что свежий излом иногда даёт новое удобное место. Она не могла объяснить принцип и не следовала моей последовательности, но после одного неудачного удара всё чаще поворачивала ядро прежде, чем повторить.

Большинство взрослых по-прежнему подходило только тогда, когда рядом уже лежал полезный скол или появлялась конкретная работа. После двух-трёх неудачных ударов они обычно уходили. Возвращались к камням главным образом Валун, Щёлк и Глазастая, причём каждый повторял только ту часть действий, которая у него получалась лучше. Иногда после их работы рядом действительно оставался новый режущий край, к которому я не прикасался.

5

Каменистую гряду к востоку от обычных маршрутов я проверял ради хорошего сырья: в старых базальтовых выходах и среди обломков попадались плотные куски, которые стоило испытать. Заодно я заглядывал в сухие трещины между ними. После первых находок её старых знаков такие защищённые места давно стали частью поиска, потому что пирамидка могла сохраниться там значительно дольше, чем на открытой пойме. В одной из расщелин мне сначала показалась обычная осыпь: камни лежали неровно, между нижними забилась пыль, сверху торчал тёмный округлый предмет. Я уже собирался пройти дальше, когда заметил основание, слишком правильное для случайного скопления. Несколько камней были подобраны по размеру и уложены так, чтобы верхняя часть держалась на сравнительно узкой площадке.

Я точно не строил эту пирамидку. Чтобы рассмотреть её, пришлось протиснуться глубже в сужавшуюся расщелину, поворачивая корпус боком из-за сумки и длинного копья. С нескольких шагов тёмный предмет наверху уже нельзя было принять за обычный камень: на пирамидке лежал череп гоминида, очищенный от мягких тканей и местами почерневший от огня.