Ещё не люди

Глава 2 Крики

Глава 2. Крики

Вид: Afropithecus turkanensis

Время: около 17,7 миллионов лет назад, ранний миоцен

Место: Восточная Африка, территория современной северной Кении, район Калодирр, формация Лотидок

1.

Нет, это не следующая жизнь. Между той, первой, когда я внезапно осознал себя в теле доисторической обезьянки и этой, лежит прорва других.

Я сначала считал, но потом сбился и бросил. Ну никак не меньше нескольких десятков тысяч. А может и сотни тысяч жизней. Правда, большинство из них совсем коротенькие. Раньше я только слышал термин «детская смертность», а теперь полностью почувствовал его на своей шкуре… Шкурах.

От чего я только не умирал или не погибал!

Меня роняли с ветвей, я падал сам, меня сбрасывали нарочно или тупо забывали куда положили. Меня кусали змеи, насекомые и больные на всю голову грызуны. Я умирал от болезней, голода, холода, жары, дождя, засухи и разгильдяйства доисторических яжематей.

Но иногда я выживал. И с упорством достойным лучшего применения продолжал свое, по большей части никому не нужное, прогрессорство.

Когда меня в очередной раз начали выдавливать на свет, я не сразу проснулся окончательно, зато почти сразу понял, что происходит. Давление шло волнами, тело стискивало со всех сторон, грудь требовала воздуха, которого пока не полагалось, а голова была повернута под таким углом, что в прежней жизни я наверняка потребовал бы врача, обезболивание и объяснений, почему персонал допускает подобное безобразие. Здесь требовать было не с кого, поэтому оставалось не мешать организму выполнять работу, с которой он, в отличие от меня, был знаком от рождения.

В самую первую памятную жизнь я решил, что меня убивают. Потом оказалось, что рождение и смерть в моем случае каким-то образом перестали быть противоположными событиями и превратились в две обязательные части одного процесса. Я умирал, некоторое время не существовало ничего, что я мог бы запомнить, а затем снова появлялись теснота, давление, первый мучительный вдох и чужая шерстяная морда, рассматривающая меня с тем выражением, которое я давно научился узнавать даже у совершенно разных видов.

Очередная схватка протащила тело вперед, голову наконец выпустило наружу, затем последовали плечи, и через несколько секунд холодный воздух ударил по мокрой коже. Я вдохнул слишком резко, закашлялся и услышал над собой тревожное урчание матери. Попытался мысленно успокоить ее чем-нибудь вроде «живой я, не суетись», открыл рот и получил тонкий хриплый писк, после чего мать немедленно перевернула меня, облизала морду и тем самым временно прекратила мои эксперименты с речью.

Сопротивляться я не стал. За прошедшее время мне доводилось быть младенцем достаточно часто, чтобы окончательно признать: взрослое человеческое достоинство плохо сочетается с телом, которое не умеет самостоятельно передвигаться, зависит от материнского молока и в ближайшие месяцы не будет распоряжаться даже направлением собственного движения. Когда меня прижали к животу, я нашел сосок, поел и только после этого занялся вопросом, который в прежние времена показался бы безумным: кем именно я теперь являюсь.

Определить это сразу, разумеется, не удалось. Я мог помнить устройство ядерного реактора лучше собственного имени, понимать принципы работы двигателя внутреннего сгорания и при этом не знать, какой именно древней обезьяной стал в очередной раз. Иногда выручали школьные названия, иногда знакомая местность, иногда особенности тела, но чаще первые месяцы проходили под рабочей классификацией вроде «большая волосатая тварь без хвоста, опять где-то в Африке».

Впрочем, торопиться я давно перестал. Бывали жизни, в которых я не доживал до возраста, когда вообще мог нормально отойти от матери; бывало, что погибал молодым, а несколько раз снова успевал состариться. От одних воплощений оставались десятилетия памяти, от других — только жар, запах шерсти и мелькание листьев над головой. Когда-то я пытался считать их, затем бросил, потому что число ничего не объясняло. Мир продолжал меняться независимо от того, вел я учет или нет.

2.

Первое действительно приятное открытие новой жизни я сделал еще до того, как начал самостоятельно лазать.

Мать принесла меня к месту ночевки, забралась в широкую развилку дерева и улеглась на конструкции из согнутых ветвей. Сначала я не обратил внимания: за множество жизней подобные площадки успели стать настолько привычной частью мира, что я воспринимал их почти как естественные наросты на деревьях. Потом одна из ветвей прогнулась под нашим весом, соседняя удержала ее, и я вдруг присмотрелся.

Основание было сделано хорошо. Несколько толстых побегов образовывали опору, поверх них лежали более тонкие, причем часть была заведена под естественные развилки так, чтобы меньше разъезжаться. Край со стороны открытого пространства получился чуть выше, поэтому мать, перевернувшись на бок, не скатывалась наружу, а слой листвы сверху неплохо распределял давление.

Когда-то я был невероятно горд тем, что догадался согнуть несколько веток и устроить себе место, на котором можно спать, не рискуя ночью свалиться вниз. Первые мои конструкции кололи бока, расползались, проваливались и выглядели так, словно дерево пытались избить растительностью. Под конец той жизни некоторые сородичи уже делали площадки лучше меня, а в следующих воплощениях я видел самые разные продолжения этой идеи: где-то она исчезала, где-то сохранялась в примитивном виде, где-то появлялись приемы, которых я сам никогда не использовал.

Здесь было особенно интересно потому, что прежде я в этой группе не рождался. Место не вызывало никакого узнавания, взрослые были чужими, маршруты тоже, а устройство гнезд заметно отличалось от тех вариантов, которые я когда-либо пытался внедрять лично. Через несколько недель я убедился, что хорошая ночевка не случайность: некоторые площадки ремонтировали, удобные развилки использовали снова, а отдельные конструкции были настолько удачными, что я сам с удовольствием устраивался на них, когда подрос.

У меня оставалось два объяснения, и ни одно нельзя было проверить. Возможно, когда-то согнутые мною ветви действительно отправились путешествовать от группы к группе, пережили множество поколений и по дороге улучшились. С тем же успехом другие обезьяны могли независимо обнаружить потрясающий инженерный принцип, согласно которому на ветке спать удобнее, если предварительно положить на нее еще несколько веток.