Страница 106 из 238
Самым важным последствием этих лет оказался не сам набор жестов. По мере развития языка девочка переставала быть для меня абстрактным «вторым человеком» и всё больше становилась конкретной личностью, чья история не совпадала с моей. Она помнила вещи, которых не помнил я, иначе оценивала некоторые риски, иногда быстрее находила решение, а иногда с полной уверенностью ошибалась и потом столь же уверенно доказывала, что проблема была в моём объяснении.
Впервые за миллионы лет внутренний человеческий монолог действительно получил ответ. При этом мы всё ещё почти ничего не знали друг о друге по сравнению с тем объёмом прошлого, который каждому предстояло рассказать, и именно поэтому дальнейшее развитие языка уже не требовало отдельной мотивации. Нам наконец было с кем говорить, а материала для разговора накопилось на несколько миллионов лет.
6
Когда язык стал достаточно богатым для длинных рассказов, мы впервые смогли заняться тем, ради чего в первые дни так отчаянно пытались говорить. До этого я знал лишь главное: она тоже помнила другие жизни, этих жизней было очень много, а нынешнее тело не являлось первым после человеческого. Теперь можно было постепенно разбирать её историю и сравнивать с моей, хотя быстро выяснилось, что миллионы лет невозможно пересказать последовательно даже при наличии полноценной речи.
Некоторые свои прежние жизни она помнила почти так же хорошо, как я наиболее яркие из собственных: место, родственников, отдельные события, смерть. От других оставалось несколько сцен или одно сильное ощущение, а совсем короткие детские воплощения иногда почти исчезали. В этом её память работала удивительно похоже на мою, и сходство немного успокаивало меня после истории с буквами: видимо, разрушение деталей происходило не только со мной и было свойством самой огромной длительности, а не какой-то отдельной поломкой моего сознания.
Главное отличие обнаружилось в другом. Насколько она могла проследить собственные воспоминания, во всех телах оставалась самкой, тогда как я неизменно рождался самцом. Мы много раз возвращались к этому вопросу, пытаясь найти хотя бы одно исключение, но ни один не смог вспомнить жизнь, нарушавшую закономерность; даже там, где вид или возраст тела уже невозможно было определить уверенно, собственный пол в памяти сохранялся значительно надёжнее многих других подробностей.
Нынешняя разница примерно в три года окончательно показывала, что наши цепочки не синхронизированы. Я уже жил в группе, рос и делал первые орудия в то время, когда её нынешнего тела ещё не существовало, поэтому между моей смертью и её рождением не было никакой очевидной связи. Что происходило с сознанием в промежутке между двумя воплощениями и существовал ли вообще промежуток в каком-либо субъективном смысле, ни один из нас не знал: смерть просто обрывала одну жизнь, а затем начиналась другая.
Когда появилась возможность нормально формулировать сложные вопросы, мы неизбежно добрались до самой неприятной загадки: существуют ли ещё такие, как мы. За миллионы лет каждый встречал необычайно умных сородичей, видел странные решения и наблюдал навыки, появление которых трудно было объяснить с первого взгляда. Однако всякий раз находилось более простое объяснение — социальное обучение, случайное изобретение, исключительная наблюдательность или культурный след, оставленный кем-то вроде нас значительно раньше.
Ни у неё, ни у меня никогда прежде не было доказательства, сравнимого с тремя разными узлами. Никто не пытался намеренно сообщить о человеческой памяти, не восстанавливал сложную систему условных знаков и не демонстрировал знания, которые невозможно было получить в окружающей группе. В результате самый интересный вопрос пришлось оставить открытым, хотя теперь он уже не казался исключительно моей личной странностью.
С человеческими именами получилось ещё хуже. Я прекрасно помнил саму идею имени, фамилии, обращения, документов и того, что когда-то набор звуков однозначно обозначал именно меня; она помнила то же самое. Но когда мы пытались восстановить собственные имена, вместо уверенного слова появлялись лишь смутные ощущения знакомости, которым нельзя было доверять после опыта с алфавитом.
Называть друг друга окружающими предметами не хотелось. Камень, Ветка или Острый вполне подошли бы обычным сородичам, но слишком плохо описывали то единственное, что делало нашу встречу настолько важной. Поэтому я попробовал передать не внешний признак, а значение самой встречи: долгое одиночество, невозможность получить человеческий ответ и то чувство, которое появилось после первого узла.
Длинная последовательность оказалась слишком неудобной для имени, и она сама помогла сократить её до одного личного жеста. Во внутренней речи смысл почти сразу превратился в слово «Счастье», потому что ничего точнее я всё равно не мог подобрать: после нескольких миллионов лет возможность разговаривать с человеком действительно ощущалась именно так.
Своё имя я получил менее возвышенным способом. Счастье напомнила моё поведение в день узнавания, воспроизвела прыжки, беспорядочные попытки обнять её и постоянное повторение жеста головы к голове, после чего сократила всю издевательскую пантомиму до одного обозначения. Я сначала попытался возразить против настолько пристрастной интерпретации событий, но она совершенно справедливо напомнила, что видела всё собственными глазами, и в моей голове новый жест закрепился как «Радость».
Для остальных членов группы наши имена ничего не значили. Они существовали только внутри языка двух человек, и именно поэтому очень быстро стали чем-то значительно большим, чем удобные обозначения: впервые за миллионы лет я снова имел имя, которое кто-то другой сознательно использовал именно для меня.
7
Одинаковая природа сознания не делала нас физически одинаковыми. Пока Счастье оставалась ребёнком, трёхлетняя разница в возрасте регулярно сталкивала её человеческие намерения с возможностями маленького тела. Однажды она потребовала взять её к далёкому месту, где я раньше находил хороший обсидиан, и совершенно искренне возмутилась, когда я отказался.