Ещё не люди

Наконец мы договорились о специальном движении, обозначавшем действие после следующей ночи. Наутро я дождался, пока девочка увидит солнце, повторил вчерашнюю последовательность и направился к ручью. Она несколько секунд следила за мной, затем резко оживилась, показала новый знак и догнала.

После этого будущее перестало требовать изображения целого движения солнца. Один конкретный провал коммуникации породил короткую форму, а несколько последующих дней подтвердили значение. Я уже начинал понимать общий принцип: язык будет расти не из списка нужных понятий, а из ситуаций, в которых без нового различия невозможно добиться правильного действия.

Следующая проблема оказалась опаснее. Утром возле кормового участка я заметил следы крупной кошки; по состоянию грунта и направлению движения казалось, что животное уже ушло, но полной уверенности не было. Позже я попытался объяснить девочке, что хищник, вероятно, находится далеко.

Жест для кошки мы уже придумали, направление и уход тоже были понятны, поэтому сообщение казалось успешным. Только через несколько часов, когда на другом участке обнаружился значительно более свежий след, девочка остановилась, посмотрела на отпечаток и затем воспроизвела моё прежнее утверждение. По выражению её лица стало ясно, что она считает ошибку моей, и формально была права.

Мне требовалось объяснить разницу между «я знаю» и «я предполагаю». Такого различия в языке ещё не существовало, поэтому любые попытки оправдаться выглядели как изменение уже сказанного после обнаружения факта. В конце концов мы создали отдельный показатель неуверенности и несколько раз проверили его на вещах, исход которых действительно нельзя было знать заранее.

Девочка немедленно оценила полезность нового инструмента. Следующие дни она добавляла знак предположения почти ко всему, что я прогнозировал: к возможному маршруту группы, к поиску воды и даже к оценке погоды. Через некоторое время стало понятно, что человечество в лице двух древних приматов изобрело не только способ различать знание и вероятность, но и эффективное средство напоминать собеседнику о прежней ошибке.

Объяснение перерождений потребовало гораздо большей работы. Первая попытка показать собственную смерть заставила девочку насторожиться и осмотреться, потому что она решила, будто я предупреждаю о нынешней опасности. Тогда пришлось связать условное прошлое, прежнего себя, смерть, маленькое новое тело и снова себя.

Она долго смотрела, затем потребовала повторения. Я воспроизвёл последовательность медленнее, стараясь ничего не менять, после чего девочка сначала указала на меня вопросительно, а потом сама показала ту же цепочку применительно к себе. В конце она добавила уже понятное обозначение множества.

Этого хватило, чтобы прежний восторг вернулся в другой форме. Девочка не просто однажды проснулась здесь с человеческой памятью, а жила через множество последовательных тел, как и я. Точное число пока невозможно было спросить, но по её реакции и повторениям становилось понятно, что речь идёт не о нескольких воплощениях.

Дальше обнаружилась целая группа смыслов, которые прежде казались само собой разумеющимися. Нужно было отличать вчера от другой жизни, другую жизнь от очень далёкой жизни, прежнее собственное тело от чужого участника рассказа, память от предположения и смерть от обычного отсутствия. Каждая попытка рассказать что-нибудь сложное вскрывала очередную дыру.

Однажды я хотел спросить, помнит ли девочка собственную смерть в одном из прежних тел. Она решила, что я говорю о недавно умершей самке группы и спрашиваю, появится ли та снова; прежде чем ошибка выяснилась, мы успели несколько раз раздражённо повторить друг другу почти одинаковые последовательности. Именно после этого пришлось отделить далёкое прошлое другой жизни от событий, произошедших несколько дней назад.

В другой раз девочка рассказывала о животном, встреченном в прежнем воплощении, а я долго считал, что речь идёт о нынешней местности. Противоречия накапливались до тех пор, пока не стало очевидно, что мы обсуждаем совершенно разные пространства, и тогда в систему пришлось добавить отдельное обозначение прежнего тела и связанного с ним места. Подобные ошибки происходили регулярно, но теперь они уже не раздражали так сильно, потому что каждая оставляла после себя новый рабочий элемент языка.

Через несколько лет у нас появились прошлое, будущее, вопрос, отрицание, причина, условие и возможность. Для участников рассказа мы начали использовать условные точки пространства: один сородич закреплялся за направлением справа, другой — слева, после чего можно было возвращаться к ним без повторного описания. Такая система впервые позволила нормально пересказывать социальные события, где несколько существ видят разное, действуют по разным причинам и меняют поведение друг друга.

Количество потребовало отдельного компромисса. Пока предметов было мало, хватало пальцев и повторений, однако большие точные числа быстро становились неудобными и почти никогда не были практически нужны. Мы постепенно перешли к категориям вроде одного, нескольких, многих и очень многих, оставив точный счёт для редких ситуаций, где он действительно давал пользу.

На земле и во время спокойного отдыха можно было разговаривать двумя руками. При лазании такая роскошь становилась опасной, поэтому самые частые конструкции получили сокращённые одноручные варианты, а часть информации приходилось откладывать до остановки. Со временем у нас фактически возникли две версии одной системы: подробная для спокойного разговора и быстрая для движения.

Ночь заставила добавить третий способ. Когда руки плохо видны, мы начали использовать прикосновения: определённая последовательность на предплечье требовала остановиться и обратить внимание, сжатие кисти сообщало, что всё нормально, а направление движения пальцев по запястью могло предупреждать об угрозе с конкретной стороны. Первые варианты приходилось проверять в безопасных условиях, потому что ошибка в темноте могла оказаться значительно дороже недоразумения возле ручья.