Плесень

— Поиграем? — грустно спросил силуэт девушки.

— А твоя удача с тобой? — Лисандр протянул руку фантому.

Всё вновь рассыпалось.

Лисандр больно закусил губу и прикрыл веки. Время застыло. Метель за окном играла на струнах воздуха, как скрипач на расстроенной скрипке. Каждая нота резала душу, терзала сознание. Стёкла балкона тряслись от этой музыки, рамы хрустели, старые стены трещали.

Просидев так ещё некоторое время, Лисандр поднялся и утёр лицо ладонью. Выйдя из комнаты, очень тихо, не спеша, закрыл дверь. И, лениво переставляя ноги, побрел в медицинское крыло. В свой, уже ставшим родным, подвал.

Внизу было спокойно, никакой суеты. Медики не спеша делали свою работу. Какие-то столы пустовали, какие-то готовились к прибытию «гостя». Лисандр застыл в дверях и медленно прошёлся глазами по залу: все те же знакомые лица. Всех их он знал поименно, хоть и часто делал вид, что это не так. А о некоторых знал даже больше, чем нужно. Вперёд вышел старший и учтиво склонил голову.

— Что-то случилось, господин?

Ничего не ответив, Лисандр снял чистый халат с крючка у входа и натянул его на одну руку. Старший сделал шаг в сторону, Лисандр прошел мимо с опущенной головой. Несколько работников проводили его взглядами.

Внутри кабинета изменилось всё, вплоть до цвета стен. На них больше не висели плакаты и вырезки из журналов по анатомии. На полках нет было медицинских книг, лишь любовные романы в вырвиглазно-ярких обложках и пара толстых тетрадей. Под столом мягкий, белоснежный ковер, тонкие, босые ноги копаются в его мехе, словно в песке.

— Что-то случилось? — Удивилась Мэй.

Взглянув на нее, стало еще более тошно. В ней раздражало все: от внешности до голоса.

Мэй подорвалась с места и мелкими шажками подбежала к Лисандру. Большие, голубые глаза вопросительно захлопали ресницами. И это тоже раздражало. То, как она смотрит, говорит, даже дышит — казалось отвратительным.

— Лисандр? — Мэй чуть приподнялась на носки.

Лисандр схватил ее за плечо и притянул к себе, заключив в объятиях. Как бы не было противно, Мэй единственная, кто его всегда ждала.

***

Ночью того же дня холодный неон снова загорелся над владением Гана. Светлые длинные волосы развивал ветер. Сердце билось в груди, готовое вот-вот вырваться. Кровь закипала, мышцы сводило от подавленного гнева. Эш стоял один перед входом в злосчастный бордель, не торопясь заходить внутрь. В воздухе летал сладкий аромат: приторно-сладкий, знакомый до боли, до крика, до истерики. Он был слишком удушлив, затягиваясь петлей на шее.

Дверь отворилась, и в проходе застыл сам хозяин заведения. Как всегда, в плаще на голое тело, увешанный драгоценностями, как женщина с дурным вкусом. Ган провел языком по золотым зубам, а затем широко улыбнулся, раскинув руки.

— Чего же ты стоишь в дверях, друг! Заходи-заходи! — закричал дилер.

Эш спрятал руки в карманы, через ткань нащупав пистолет в кобуре; оружие всегда помогало успокоиться. Он молча поднялся по бетонным ступенькам. Ган тут же кинулся на него с дружескими объятиями, сжал со всех сил и похлопал по спине. Эш замер неподвижной статуей.

— Давненько тебя не видать! Пропал! Я уж думал, весточку послать!

— Послал. И не одну, — шикнул генерал и прошел внутрь бара.

Ган зашел следом, закатив глаза.

— Как всегда серьезный. Хоть иногда, позволь себе расслабиться, друг. Это же жизнь! Сплошные шутки. С ума же можно сойти столько хмуриться!

Эшлен обернулся, уставившись на Гана. В глазах загорелся огонь ненависти, на белках лопнуло несколько сосудов. Эш одной рукой взял Гана за отворот плаща и чуть притянул к себе. Со всех сторон тут же сбежалась охрана, послышались щелчки затворов. Ган поднял руки к верху и закричал:

— Тихо! Разошлись!

Эш отпустил его, охрана разбрелась обратно по своим местам. Ган поправил воротник, недовольно щелкнув языком.

— А я ведь тебя с юности помню. Как быстро растут чужие дети. Буквально вчера ты на меня смотрел снизу вверх, с открытым ртом, а теперь что. Руками махаешь?

— Будешь на мою совесть давить? Плохая тактика.

— А раньше работало, — рассмеялся дилер. Он растянулся в улыбке, взял генерала под руку и повел в зал.

Сегодня бар пустовал: не играла музыка, не танцевали девушки. Половина помещения погрузилась во тьму, а вторая половина подсвечивалась лишь маленькими лампами на стенах. Ган привел Эша на все то же излюбленное место недалеко от сцены. Пара щелчков пальцами, и на столе появилась бутылка алкоголя и пара закусок.

— Воздержусь, — Эш покосился на бутылку.

— А я нет!

Ган налил себе полный стакан и в один глоток осушил его.

— Смотри, кстати, чего покажу. — Он спустил плащ с одного плеча, повернулся вполоборота и указал пальцем на свою лопатку. Огромными черными буквами было написано имя генерала. — Пришлось другие закрасить! Чтобы ты влез!

Эш прикрыл веки, подняв брови:

— Ты правда думаешь, что это меня задобрит?

— Задобрит? Я это от чистого сердца! Мы же столько всего вместе пережили! Помнишь? Все эти разборки, перестрелки, подделывание документов, — Ган рассмеялся и хлопнул ладонью по столу. — Весело было.

— Ган, я не позволю тебе продавать эту дрянь в открытую. Еще и так нагло, — ответил Эш, выжигая взглядом на его лбу дырку.

— Не помнишь, значит… — грустно продолжил дилер. — А как Гарольда застрелил, тоже не помнишь? Такого честного, правильного генерала! Взяток не брал. Всегда горой стоял за закон, за честь! — Ган грустно вытянул губы и покачал головой.

Эшлен продолжал сидеть молча. Сердце билось так громко, что отдавалось треском в ушах. Дыхание стало прерывистым, тяжелым, пальцы еле заметно подрагивали от перенапряжения.

— Хороший был мужик! — Ган налил себе еще стакан виски. — А ты его как крыса. В затылок, со спины. Так даже я никогда не делал. Низко. — Он выпил полный рокс и с грохотом поставил его на место.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, мой друг. Ничего. Просто хочу вспомнить молодость. Кстати, много кто помнит это. Очень много кто. А в суде так вообще, столько всего вспомнится!

— В суде? — Эш громко рассмеялся. — Я и есть власть, Ган. Какой суд. Перед кем?