Страница 13 из 17
Эдриан. Но не тот Эдриан, что сидел сейчас в кресле напротив меня. Этот был моложе — лет двадцати пяти, может, двадцати семи. Одет не в рубашку с закатанными рукавами, а в старинный мундир — тёмно-синий, с серебряным шитьём, с эполетами на плечах. Волосы длиннее, собраны в низкий хвост. И глаза — те же, серебряные, с тёмным ободком, — смотрели на меня с такой любовью и с такой болью, что у меня перехватило дыхание.
— Катрин, — прошептал он. Не мне, а ей. Той, другой, чьё лицо было моим лицом, чьи глаза были моими глазами, чьё сердце билось в моей груди.
Я хотела ответить, но не успела, потому что видение разорвалось. Чёрная вода исчезла. Вместо неё — бальная зала, залитая светом сотен свечей. Пары кружатся в вальсе, дамы в пышных платьях, кавалеры в мундирах. И мы — он и я, — танцуем посреди этого сияющего водоворота. Его рука лежит на моей талии, моя ладонь — на его плече. Мы кружимся, кружимся, кружимся, и мир вокруг расплывается в золотое пятно.
А потом — выстрел.
Яркая вспышка. Кровь на снегу. И его лицо — белое, мёртвое, с остановившимися глазами. И мой собственный крик — не Лисы, а Катрин, — разрывающий зимнюю ночь.
Я вскрикнула. Уже в реальности. Уже в кресле, в кабинете, с открытыми глазами, из которых текли слёзы. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Лёгкие горели, горло сжимал спазм — предвестник панической атаки, который я знала слишком хорошо.
Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Перед глазами всё ещё стояла та зала, те свечи, та кровь на снегу. И его лицо — мёртвое, а потом снова живое, но уже другое, сегодняшнее, склонившееся надо мной с выражением, которого я никогда раньше не видела.
— Лиса. — Его голос прорвался сквозь пелену. — Лиса, вы меня слышите?
Я попыталась ответить и не смогла. Горло сжалось. Паника накатывала жаркими, удушающими волнами, и я судорожно хватала ртом воздух, но он не шёл. Мир начал сужаться до размеров игольного ушка. Я умираю, мелькнула мысль. Вот так глупо — в кабинете психотерапевта, от собственного сна, от собственного видéния, от собственного…
И тогда он взял меня за руку.
Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья крепко, но не грубо, и я почувствовала холод. Но не тот холод, что был раньше, и не холод мёртвого тела. Другой холод — чистый, отрезвляющий, как ледяная вода, выплеснутая в лицо. Он прошёл от запястья вверх по руке, к плечу, к шее, к затылку, и паника отступила. Не ушла совсем, но отступила, словно зверь, которого ударили по носу.
Я сделала вдох. Настоящий, глубокий, полной грудью. Воздух пах сандалом и чем-то пряным. Его запах.
А потом пришло видение. Не сон — другое. Короткая, ослепительная вспышка, которая длилась долю секунды, но вместила в себя целую вечность.
Я увидела ночь. Зимнюю, морозную, с полной луной над заснеженным садом. Увидела особняк с колоннами — тот самый, из бальной сцены. Увидела мужчину в мундире — Эдриана, но живого, человеческого, с румянцем на щеках и кровью на губах. Он лежал на снегу, и снег вокруг него был красным. Над ним склонилась женщина, я не видела её лица, только затылок, тёмные волосы, собранные в высокую причёску. Она держала его голову на коленях и плакала, а потом подняла глаза, и это была я. Не Лиса, а Катрин. Женщина с моим лицом, с моими глазами, с моими веснушками на носу.
Видение погасло. Я моргнула и увидела перед собой Эдриана. Настоящего. Живого — в той мере, в какой он вообще мог быть живым. Он стоял на коленях перед моим креслом, сжимая мою ладонь в своих руках, и смотрел на меня так, словно увидел призрак.
— Вы видели? — прошептала я, и голос был хриплым, чужим.
Он не ответил, но я знала: видел. Всё, что видела я и, может быть, что-то ещё, чего я не поняла или не запомнила.
— Кто такая Катрин? — спросила я.
Его лицо дрогнуло. Всегда неподвижное, всегда контролируемое, оно вдруг утратило свою безупречную маску. На долю секунды я увидела под ней другое лицо — растерянное, испуганное, полное боли. Лицо человека, который потерял что-то очень давно и только что нашёл это снова.
— Я не знаю, — сказал он, и голос его был глухим, сдавленным. — Клянусь вам, Лиса. Я не знаю.
— Но вы видели то, что видела я. Бальную залу. Выстрел. Женщину с моим лицом.
Он молчал. Его пальцы всё ещё сжимали мою ладонь, и я чувствовала их холод — теперь уже не отрезвляющий, а просто холодный. Холод мёртвой кожи. Холод того, кто не дышит, не спит, не отражается в зеркалах.
— Катрин умерла очень давно, — сказал он, наконец. — Это всё, что я помню.
— Но я видела её. Я была ею.
— Я не знаю, что это значит. — Он отпустил мою руку и поднялся.
Движения его были резкими, неуклюжими — не те плавные, текучие движения, к которым я привыкла, а дёрганые, почти человеческие. Он отошёл к окну и встал там спиной ко мне, глядя на серый ноябрьский город за стеклом.
— Возможно, ваш дар сильнее, чем я предполагал. Возможно, вы способны не только впитывать эмоции, но и считывать чужую память.
— Чужую? — Я поднялась с кресла, ноги держали плохо, но я всё равно встала. — Это была ваша память, Эдриан. Та ночь, особняк. Та женщина. Вы знали и любили её.
Он обернулся. Лицо снова было спокойным — маска вернулась на место. Только глаза оставались чёрными, и это пугало сильнее, чем всё остальное.
— На сегодня сеанс окончен, — сказал он, и голос его был голосом врача, а не мужчины: холодным, профессиональным, отстранённым. — Я запишу вас на следующую неделю. Ирма согласует время.
— Эдриан…
— Всего доброго, Лиса.
Я стояла посреди кабинета и смотрела на Морро. Он смотрел на меня. Между нами было три метра ковра и много лет неразрешённой боли, и я не знала, как преодолеть ни то, ни другое.
— Хорошо, — выдохнула я, беря сумку. — Но я вернусь, потому что должна знать, что со мной происходит. И что произошло с вами.
Он ничего не ответил. Я вышла, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось, но паника ушла. Вместо неё внутри разрасталось странное чувство. Не любопытство, а нечто большее.
Узнавание.
Словно часть меня, которая спала много лет, вдруг проснулась и заговорила на языке, которого я не знала, но понимала.
Я отлепилась от двери и пошла к выходу. Ирма проводила меня равнодушным взглядом. Лифт пришёл сразу, и я спустилась вниз, на улицу, под серое небо, в холодный ноябрьский день. Но холод больше не пугал меня. Я несла внутри себя что-то, что было теплее любого солнца.
Память о жизни, которой я не жила, и чужую любовь, которая длилась много лет.