Башмаки на флагах

Не шибко, конечно, умен управляющий, но другого человека, которому можно доверить все свои деньги, у Волкова не было. Бруно еще молод, его обмануть могут. Бригитт.. А эта вполне способна забрать все деньги и уехать, оставив Элеонору Августу с ребенком без гроша. Уж больно умна и самолюбива рыжая красавица, своенравна да еще этой бабьей злой подлостью полна. За счастье свое бабье или счастье своих детей по головам пойдет, не постесняется. С ней держи ухо востро. Ёган.. И он, конечно, может своровать золото, если его бес попутает, но все-таки он самый честный из тех, кто остается. И ничего, что умом не вышел.

— Ну, чего ты сидишь, башку чешешь, иди лопату найди и коней седлай.

Выехали в ночь уже. Темень, а у постоялого двора, где горит над входом лампа, люди, много людей. Смех женский, пьяные крики.

— И что, – удивился кавалер, – тут всегда так людно?

— Всегда, бывает еще больше. Это те, кому места в кабаке не хватило, – ответил Ёган. – Там за места даже драки бывают. Кабатчик хорошую деньгу зашибает, народу-то к нам много стало ездить, ой как много.

— Много? – опять удивился кавалер. – Откуда?

— Конечно, много, – приступил к объяснениям управляющий, – одних поставщиков для вашего архитектора сколько да поденщиков, что на него работают. Вы ж все строите, строите. Теперь еще к святому нашему в часовенку, мощам поклониться, людишки зачастили. Семьями едут, семьями. Целыми возами из Малена и окрестных сел едут. Говорят, даже из Вильбурга приезжали, но я таких не видал. В трактире завсегда мест не хватает, так мужики ваши им ночлег сдают – тоже наживаются. А чего же..

— И что, богомольцы да купчишки в кабаке дерутся да с девками по ночам хохочут? – не верил кавалер.

— Нет, – сразу отвечал Ёган, – дерутся да буянят дуроломы, солдаты ваши, вы же воюете без конца, вот они и при серебре. Гуляют. Чего же не гулять, жизнь-то веселая.

«Да, у солдата жизнь веселая. В основном беспросветно тяжелая, но бывает и веселая, жаль, что у многих еще и короткая».

Они доехали до высокого холма за кузней, на северном выезде из Эшбахта, осмотрелись, нет ли кого, и, убедившись в безлюдности, прямо на холме закопали в глину тяжелый мешок с золотом. И поехали домой.

— Что молчишь? – спросил у Ёгана Волков.

— Чудно все. Чудно, что вас встретил, что теперь тут живу. Хорошо живу, но суетно, вечно с тревогой живу.

— Так хорошо или плохо, что встретил?

— Хорошо, конечно, хорошо, что встретил вас, господин.

— Больше господином меня не зови. Теперь говори мне «кавалер».

— Спасибо.. кавалер.

Волков протянул ему руку. Ёган крепко жал ее. И Волков не сразу руку его отпускал, так и держали они рукопожатие свое – мужик и солдат. Два столпа, на которых стоит всякое государство, да и весь мир. А перед тем, как завершить рукопожатие, рыцарь сказал управляющему:

— Коли не вернусь, за бабами моими присмотри и за детьми, если родятся.

— Обещаю, господин.. кавалер, – отвечал Ёган.

* * *

Волков вернулся совсем поздно, а госпожа Ланге не спит. Не хотелось ему этот разговор ночью затевать, но Бригитт словно чувствовала что-то. Сидела на перинах – волосы прекрасные под чепцом, тело прекрасное под простой рубахой.

— Отчего вы не спите? – спросил он.

— А куда вы с Ёганом ездили?

Трудно с такой жить: все видит, все замечает. Кавалер сел на кровать, стал снимать сапоги, но перед тем кинул на перину рядом с ней кошель.

— Что это? – Красавица сразу насторожилась, но к кошельку не притронулась.

— Завтра уезжаю.

Она только посмотрела на него зло, губы поджала.

— Карл войско выводит послезавтра, но я поеду пораньше, – объяснял он. – В Ланне дела есть.

Лучше бы этого он не говорил. Лицо красавицы тут же стало меняться: нос заострился, углы губ опустились, глаза оказались на мокром месте. Даже некрасивой стала. Но все молчала.

— Тут сто золотых.. – продолжал Волков, стягивая второй сапог. – Это вам, если не вернусь. Вернусь, так заберу обратно, не тратьте. – Чуть подумав, он добавил: – Если не вернусь, с Ёганом дружите, человек он хороший.

И она вдруг потянула к нему свои руки в веснушках, их по весне по всему ее телу много. Стала гладить его по плечам и, тихо поскуливая, со слезами в голосе сказала, впервые, кажется, обращаясь к нему на «ты»:

— Не уезжай. Прошу..

А Волков взбесился: «Дура, чего скулишь, хоронишь раньше времени чего? Никогда меня не провожали бабьим воем, некому было, так всегда живым возвращался». Но злобу свою он подавил и отвечал ей сдержанно:

— Ремеслу я обучен воинскому, другого не знаю. Как иначе на хлеб нам зарабатывать?

— А поместье? – Бригитт уже рыдала в голос. – С поместья жить будем.

— Поместье едва четверть наших трат покрывает; все, на что мы живем, так это либо прежние заработки, либо серебро с войны. – Он попытался пошутить: – Да и не подарят нам кареты больше, если я воевать престану.

— Продай ее, в простой телеге с периной, если надо будет, поеду.

Волков помрачнел – не получаются у него шутки – и сказал строго:

— Слезы напрасны ваши, а разговор пустой, завтра поутру я выезжаю в полк, а оттуда в Ланн. Дело решенное.

Она кинулась его обнимать, прижалась к нему, и он почувствовал на своем лице ее слезы.

* * *

Еще хуже вышло с женой. Рыдала Элеонора Августа фон Эшбахт громче, чем госпожа Ланге. Бригитт сидела за столом с опухшим лицом; Волков спал, он всегда спал крепко, но ему казалось, что она до утра так и проплакала. Увидав кошелек с золотом, жена сначала схватила его, а как поняла, о чем идет речь, так завела плач. И плакала, как казалось Волкову, честно. Откуда только такая любовь к нелюбимому мужу взялась? Радовалась бы, что постылый уезжает и может не вернуться, так нет, рыдает. Монахиня для нее успокаивающие капли у брата Ипполита просила и опять же с укоризной на Волкова смотрела: ты, мол, виноват, вон как над женой измываешься. Так и ел он свой завтрак под бабьи слезы и под молчаливые укоры.

Максимилиан, Увалень и братья Фейлинги собирались в дорогу. Большую свиту кавалер решил не брать: дорого. Пусть остальные с войском идут.

А тут входит Увалень и говорит:

— Капитан Брюнхвальд спрашивает, примете ли его.

Волков удивился – думал, что Карл переправляет людей на другой берег, – и просил Увальня капитана звать. А тот был не один – приволок какого-то рыдающего мерзавца вида не мужицкого.

— Купчишка? – спросил Волков у Брюнхвальда.

— Купчишка. Подлец, Виллем Кройцфер из Малендорфа, – отвечал Карл. – Хотел его лупить палкой, но подумал, что вы в таком деле более сведущи.