Башмаки на флагах

Говорил, не раз говорил ему отец Теодор о сдержанности, о том, что в руках себя нужно уметь держать, да где теперь тот отец Теодор? Нет его. Нет умного попа, и все, кажется, начинает рушиться. Еще недавно Волкову казалось, что он все в руках держит: полковничий чин, золото, городская знать ищет его благосклонности; ни герцог, ни граф ему не страшны. Но со смертью старого епископа все рассыпается пылью, так что пальцами не удержать. Граф оказался хитер и опасен как змея, герцог про вассала дерзкого не забывает, словно других дел у него нет, в городе опереться почти не на кого; почуяло рыцарство чернильное, что закатывается звезда господина Эшбахта, и горцы, как дороги починят, снова за войну примутся.

Мрачен был рыцарь, молча ехал в свой удел. Но сдаваться он не собирался. Зря поп его к тому склонял. Волков не верил графу, он даже усмехался, вспоминая глупую веру попа в честность графа. Граф просто его убьет при первой возможности. Убьет показательно, чтобы другим неповадно было дерзать и оспаривать волю графскую. Нет, и речи о сдаче быть не могло, тем более уже и деньги заплачены нужному человеку, и Волков тому человеку верил. Старый епископ говорил ему: побеждай, и люди будут целовать тебе руки и понесут серебро. Вот теперь ему нужна была новая победа. А там уже удача может опять к нему повернуться.

Приехал домой, а там брат Семион из Ланна вернулся. Как раз вовремя. Кавалер сел ужинать. Женщин, что хотели с ним говорить, даже слушать не стал – ни одну, ни другую. Не до бабьих склок ему сейчас было. Остановил одну жестом руки, вторая, умная, сама поняла. А заговорил Волков с монахом:

— Ну, был у казначея архиепископа?

— Был, господин. Отдал ваше письмо. Аббат о вас спрашивал, очень хорошего мнения он о вас. Вопросы задавал, как семья, как у жены беременность протекает.. – начал говорить брат Семион.

— По делу, по делу рассказывай, – прервал его рыцарь.

Тут монах вздохнул, и по вздоху этому Волков понял, что дело его невозможно.

— Сменить епископа на кафедре просто так нельзя, – тихо заговорил брат Семион. – Как сказал аббат, не чулок ведь. На епископскую кафедру кого попало не благословят. Люди важные из старинных фамилий кафедры ждут годами. Людей таких много, а кафедр мало.

— Что, и причин нет таких, чтобы епископа нового поставить на кафедру? – Волков вновь начинал наливаться своей холодной угрюмостью.

— Так и нет, господин.

— Может, уличить его в содомии? Сдается мне, он из этих.

Тут брат Семион даже засмеялся.

— Что вы, господин, что вы, то грех малый, в среде церковной совсем незлой, епитимью наложит духовник, и все, да и епитимья будет нетяжкой.

— Может, сказать, что он к детям склонен? Что он к мальчикам из хора охоту имеет?

Брат Ипполит поморщился.

— Нет, это тоже легкий грех. Дело-то обычное, с кем не бывает.

Волков посмотрел на него удивленно, но не это волновало сейчас кавалера.

— Ну, может, тогда он деньги ворует, из десятины лишнего много себе оставляет.

— Вот! – оживился брат Семион. – Вот это уже зло тяжкое, и я об этом брата Иллариона спрашивал. И аббат Илларион со мной был согласен, но только поинтересовался, а много ли новый епископ успел своровать-то за неделю на кафедре?

Волков только вздохнул в ответ.

— То-то и оно, господин, что дело это серьезное. О растратах может решить только комиссия из святых отцов, учрежденная архиепископом, а у нас обязательно спросят, много ли украл новый епископ за неделю, что сидит на кафедре Малена.

— Неужели нет никакого способа убрать этого попа из Малена? – в огорчении спросил рыцарь.

— Видимо, нет, господин, – тоже грустно отвечал ему брат Семион. – Аббат Илларион еще говорил о том, что святой отец может паству свою не обрести и с кафедрой так проститься, но разве такое с епископом случится?

— Ну-ка, ну-ка, – Волков насторожился, – объясни. Что значит «паству не смог обрести»?

— Ну, бывает так у молодых священников: придут в новый приход и давай паству в страх божий загонять, бичевать людишек в каждой проповеди за всякий простой грех, после исповеди епитимьей тяжкой наказывать, свирепствовать не по-отцовски; глядь, а паства в другой храм молиться стала ходить, ибо строг безмерно отец во Боге был. Вот и говорят про таких, что паству свою не обрел.

— Или, к примеру, дев незамужних или даже беременных баб соблазнял в исповедальне, – вдруг вспомнил Волков и улыбнулся впервые за весь вечер.

— Ну или такое, – потупил очи святой отец.

— Завтра со мной в город поедешь, – велел кавалер, – расскажешь хорошим людям, как епископу сподручнее будет паству не обрести.

— Поеду, раз надо, – согласился брат Семион.

И Волков принялся за ужин. Он уже знал, что делать, настроение от этого улучшилось и аппетит тоже. Кавалер даже посмотрел на угрюмую жену свою, которая быстро и жадно ела колбасу с жареной капустой, и спросил:

— Отчего вы так печальны, госпожа моя?

Он знал, что госпожа Эшбахт опять начнет ныть и жаловаться, но сейчас даже это не могло испортить рыцарю аппетита.