Страница 46 из 110
Волкову нужны были купцы из Малена и Вильбурга. Чем больше людей окажутся в нем заинтересованы, заинтересованы в его складах и пристанях, тем труднее графу будет интриговать против кавалера. Да и на герцога купчишки влияние имеют. «Надо будет узнать цену на баржи. Если все станут грузиться с моей пристани, так добро пожаловать и на мои баржи».
Уже по лоснящейся физиономии Сыча сделалось ясно, что тот собою горд. Волков еще с коня не слез, а Сыч с Ежом уже тащат к нему какого-то плюгавого мужичонку. Фриц Ламме еще издали кричит:
— Вот, экселенц, нашли мы его!
Точно, они молодцы. Кавалер сразу узнал в пленнике одноглазого монаха. И тот узнал Волкова, стоял, трясясь всем телом.
— Ну, – мрачно спросил кавалер, – и к какому же монашескому братству ты принадлежишь?
Мужичонка зыркнул на него единственным глазом и.. заплакал.
— Да никакой он не монах, экселенц, – сообщил Сыч, – это Ганс Фегерман, вор из Малена, пьяных гостей по кабакам обворовывал, с трактирщиками в доле работал.
— И игрочишка, – добавил Еж, показывая Волкову игральные кости, – кости у него с секретом.
Волков понял сразу, что этого Ганса Фегермана наняли, никакого отношения к разбойникам, что на него напали, этот тип не имеет.
— И сколько же тебе предложили?
Ганс Фегерман жалобно всхлипнул. А Волков вспомнил, как из головы Георга фон Клаузевица торчал арбалетный болт и как звякнул о мостовую меч, что тот не удержал слабеющей рукой. От этого воспоминания перекосило рыцаря от злости, и, не милосердствуя, он с оттягом врезал хлыстом прямо по морде ублюдка, по левой щеке. Жесткий стек рассек кожу на щеке, чай, не лошадиная кожа-то. Мерзавец заорал и схватился рукой за рану, а через пальцы полились на его одежду капли крови. Но Волкову плевать было на кровь, он произнес, почти шипя от злости:
— И не вздумай скулить, будешь скулить, так велю тебя повесить на заборе и сечь, пока вся шкура не слезет. Отвечай мне, сколько тебе заплатили?
— Не надо, господин.. – причитал вор.
— Сколько? – Кавалер снова занес стек.
— За то, чтобы вас нашел, три талера, – пролепетал Ганс Фегерман.
— Где нашел?
— Я два дня у южных ворот просидел, пока вы не приехали. А как дождался, так пошел за вами, когда вы к епископу поехали.
— А потом?
— Потом дождался вас, пока вы не поехали к купцу Кёршнеру. У прислуги узнал, что вы сели там обедать. – Тут вор замолчал.
— Дальше говори, демон поганый, не заставляй господина ждать, – велел Сыч и врезал вору под ребра в правый бок.
Тот согнулся от удара, заныл, но, вспомнив хлыст, распрямился и дрожащим голосом продолжил:
— И побежал в кабак.
— В «Пьяном купце» бриганты заседали, – вставил Еж.
— В «Пьяном купце»? – вспоминал кавалер. – Это тот кабак, что у городского арсенала?
— Угу, – кивал Сыч, – тот.
— Да, господин, – стонал вор.
«То есть в пятистах шагах от дома графа! Ну понятно».
— И все о вас сказал Ульму.
— Это бородатый такой, высокий, красивый? – снова вспоминал Волков.
— Точно так, господин, бородатый, бородатый.
— Ульм? Это имя его или фамилия?
— Кличка, все бриганты звали друг друга по кличкам, – говорил Сыч, – вели себя тихо, скромно, но в трактире не ночевали.
— Еще бы, зачем деньги тратить, когда дворец графа рядом, – для себя проговорил кавалер и спросил у вора: – А этот Ульм и его люди, конечно, не из Малена были?
— Нет, господин, не маленские они.
— А откуда же?
— Не знаю, господин. Может, из Вильбурга.
— И что случилось после того, как сказал ты Ульму, что я у купца обедаю?
— Господин, – захныкал Ганс Фегерман, – я не виноват, я хотел уже уйти..
— Говори, сволочь! – Волков опять занес хлыст, но пока не бил.
— А-а! – заорал вор и заговорил скороговоркой: – Ульм мне сказал, чтобы я вызвал вас к епископу. Сказал, что даст мне монашеское одеяние. Я отказывался, но он в ответ, мол, я все равно уже замазан, а пять талеров мне не помешают.
— Он тебе еще пять монет дал?
— Да, господин, – вор указал на Сыча, – эти господа у меня все забрали, у них все мои деньги.
— И ты согласился?
— Я почувствовал неладное, господин, я испугался, но Ульм пообещал, что прирежет меня прямо за углом, если я не соглашусь, и послал со мной человека, чтобы я не сбежал. Тот держал меня за капюшон, когда я шел к дому купца.
— Он велел вызвать меня к епископу?
— Да-да, и дал мне пять монет, и еще сказал, чтобы я не торопился и пришел в дом купца уже ближе к сумеркам, но я волновался, что в темноте тот человек, что вел меня, меня зарежет и заберет серебро, и поэтому двигался быстро и пришел, когда было еще светло.
«Слава богу, что ты еще и трус. Дождись они темноты, я бы их не заметил».
— Значит, ты не знаешь, что это были за люди?
— Нет, господин, не знаю. Клянусь Богом, не знаю, я бы все сказал, но не знаю ничего.
— Испугался он, экселенц, мы его не в городе нашли, в деревне у сестры прятался, паскуда. Все понял, когда узнал, какую он кашу заварил, почуял, что набедокурил, и бежать кинулся.
— А ты с трактирщиком о бригантах не говорил? – спросил Волков.
— Как же не говорить, говорил! Все у него спросил. Он рассказывал, что заказывали, что пили, говорит, что они не скаредничали и что серебро заранее делили, прямо в кабаке. Видно, им часть денег вперед дали. Но сильно не пили, вели себя тихо. Хотя по виду люди весьма злые были, резаные, колотые, ремесла либо воинского, либо разбойного.
— А еще трактирщик сказал, что среди них и грамотные имелись, этот самый Ульм записки читал, что ему приносили, а один из них письмо на почту отправлял, – добавил Еж.
— Записки? Письмо на почту? – сразу насторожился кавалер.
— Ага, мальчишку посыльного один из них с письмом на почту снарядил, – говорил Еж.
А Сыч сразу смекнул, хлопнул себя по лбу.
— Эх, балда я!
— Конечно, балда! – строго сказал Волков.
— Надо ехать в Мален на почту!
— Поезжай, почтмейстер Фольрих мой хороший друг, скажите, что вы от меня. Он должен помочь.
— Сейчас поедем, экселенц, только пообедаем.
Волков повернулся и направился в дом, где на пороге его, как всегда, ждала не жена, а, конечно же, госпожа Ланге. Как всегда, в чистом платье, с белоснежными кружевами, прическа – волос к волосу, сама улыбается, а на лице уже видны веснушки.
— Здравствуйте, господин мой! – Она сделала книксен.
Очень захотелось Волкову ее обнять, к груди прикоснуться, к крепкому заду ее, хоть даже через платье, да нельзя: кругом люди, слуги.
— Рад вас видеть, госпожа Ланге.