Башмаки на флагах

«Никто не знает, куда пойдут войной, но все думают, что на вас. А добрые люди в городе воевать вас не желают. Говорят, что командир вы премного опытный, графу не чета, и людишки ваши против людей городских много злее будут. Говорят, что зла на вас не имеют, а коли герцог, граф да сеньоры с округи хотят вас повоевать, так пусть сами и воюют.

Вот и весь сказ, дело кажется недобрым для вас. Но зато, думаю, обрели мы себе друга хорошего за малую цену.

Родственник ваш Дитмар Кёршнер».

Опять, опять молиться нужно за душу отца Теодора, опять щедрость купца помогла. А ведь бургомистр, подлец, знал, что граф поехал к курфюрсту просить войско. И совет знал. Поэтому и тянули с решением. Впрочем, их можно понять: выделят они серебро, начнут дорогу делать, а тут придет граф с людьми герцога да разобьет свирепого господина фон Эшбахта, убьет его, в плен возьмет или тот сбежит, а с делом тогда как быть? Строить дорогу или бросить строительство? Нового господина ждать? Нет, не рискнут эти прожженные дельцы городской казной, пока не будет ясности. И он, Волков, должен им эту ясность дать. Но как? Разбить в пух и прах людей курфюрста вместе с графом и сеньорами? Герцог пока что просто зол, а тут и вовсе рассвирепеет – тогда горожане могут и бросить дело. Нет, так не пойдет. Волков понимал, что, как и в первый раз, лучше дело разрешить без железа. А раз без железа – значит, серебром. «А граф, ты погляди на него, сам решился воевать, не испугался. Нет, не ужиться мне с ним в этих местах, не ужиться».

Теперь еще тяжелее Волкову было. Но как ни странно, чувствовал он себя спокойнее, чем утром у бургомистра. Просто потому, что дело стало ясным. А еще потому, что капитан-лейтенант Карл Брюнхвальд никогда не врал. Раз сказал, что будет солдат гонять с утра и до вечера, так и гонял из построения в построение с перерывами лишь на хлеб и на сон. Пощады и отдыха сам не ведал и другим не давал. А тем солдатам, кто башмаки стоптал, обещал из личных средств купить.

Волков приехал в лагерь уже перед сумерками, а на вытоптанном пустыре ни репейника, ни лопуха, только злые и усталые солдаты в полной броне и с оружием, выполняют команды. Барабанщики с трубачами и те устали. Офицеры хмуры, сержанты охрипли. Но никто не расходится, хоть повара уже приходили и говорили, что ужин стынет.

— Барабанщики, играть «Свободный шаг». Трубачи, играйте «Пики поднять», «Пики направо» и «Атака с правого фланга»! – кричал Брюнхвальд со своего холма.

— Полковник! – окликнул Волкова Роха, когда тот проезжал мимо его стрелков.

Кавалер остановил коня. Роха подъехал и зашептал:

— Угомони его уже, люди с ног валятся. У меня уже и конь устал тут с утра танцевать. Лучше бы пострелять побольше дал. А еще поутру двоих недосчитались – дезертировали, а еще шесть человек больными сказались. Врут, конечно, но я их понимаю. Если Брюнхвальд и дальше так станет измываться, так все больными притворяться начнут.

Волков только улыбался. Годы шли, а в солдатах ничего не менялось. Все так же не хотели тренироваться, все так же злились на офицеров, что думали их учить. А потом, с кровью на зубах, с удивлением спрашивали: отчего же их горцы проклятые всегда бьют, отчего же ландскнехты их всегда одолевают. Да потому что вам, дуракам, лень учиться было. Потому что слаженность горцев – это годы, проведенные в строю, а ландскнехты так стойки и упорны, потому что стояли в строю плечом к плечу многими месяцами.

Он похлопал Роху по плечу, но ничего не сказал, а поехал к Карлу на холм. Ехал и думал о том, что всю свою жизнь, с самого молодого возраста, мечтал выбраться из солдат. Вылезти из осточертевших ему лагерей, убраться подальше от солдатских палаток с вшивыми тюфяками, от этих огромных черных ротных котлов, от побудок под трубу, от холода, от сырости, от плохой еды, от сержантской ругани, от офицерского воровства.

А как выбрался, так оказалось, что самое спокойное место для него – солдатский лагерь. Не постель жены, не постель красавицы, не отличный стол и не куча слуг – только солдатский лагерь дает ему теплое чувство спокойствия. А все честные люди – то офицеры или бывшие ландскнехты, вовсе не богатые горожане или земельная знать, а именно нищие офицеры и увечные старые ландскнехты для него и были честными людьми.

Так Волков и въехал на холм к Брюнхвальду. Тот встал и поклонился.

— Завтра покажу вам их, – говорил он не без гордости.

Значит, за пару дней, что Волкова не было, капитан все-таки научил кое-чему солдат.

— А что у вас на ужин, капитан? – спросил кавалер, тяжело слезая с коня.

— У офицеров или у солдат? – уточнил Брюнхвальд.

— У солдат.

— Горох, полковник.

— Горох? С толченым салом и чесноком?

— Именно так, полковник.

— Отлично. То, что мне сейчас и нужно.

Капитан-лейтенант не стал спрашивать, почему полковник желает есть солдатскую еду. Горох так горох.

— Прикажете подавать ужин?

— Приказываю, и пусть люди тоже идут ужинать, – отвечал кавалер.