Станция «Европа»

Голос у него был хриплый — почти что скрипучий, какой бывает от постоянного курения. На вид ему было лет семьдесят, но сказать точно было трудно: холодный воздух и постоянные ветра превращали любую кожу в древесную кору, отчего и средних лет люди походили на стариков. Несмотря на то, что в трактире всегда было тепло, старик сидел, даже не расстегнув куртку, словно собирался в любую минуту встать и уйти и не хотел тогда возиться с медными пуговицами. Только его варежки лежали на столике рядом с глиняной чашкой чая, из которой медленно поднимался густой пар, и перевязанным тесемкой блокнотом. На лице его, с азиатскими чертами и длинными жиденькими усами, бросались в глаза старые глубокие шрамы, оставленные, по-видимому, каким-то зверем.

Тогда он в первый раз заговорил с ними, и тогда Алекс узнал, что зовут его Мин Су, и что вот уже много лет он живет совсем один, весь покалеченный, но “слава богу, с двумя руками и ногами”. Потом Мин Су показал ему свой блокнот и старые рисунки: грубые копии с чертежей станции, случайно найденных им в одной библиотеке.

— Вы поймите, станция “Европа” — она ведь живая. Почти как человек. Только душа у нее не как у нас с вами — в теле, а как бы рассредоточена по всей станции. Кажется, что просто на стену смотришь, как вдруг голос откуда-то: “Что вы увидели? Рассказать вам что-нибудь про эту станцию?” А ты стоишь, как ошарашенный, вокруг себя глядишь и думаешь: “Уж не сошел ли я с ума, что мне голоса повсюду слышатся?” Поэтому вы не пугайтесь, если она с вами вдруг заговорит. Она та еще болтушка.

— Болтушка? — переспрашивал Алекс, раздумывая над тем, чтобы встать и уйти, пока этот старик не заговорил ему зубы и не перерезал глотку, чтобы украсть последние три монетки, болтавшиеся в его кошеле. Но старик не походил на головореза, и голос его, хоть и скрипучий, все же был теплым и немного смущенным, словно ему самому было странно рассказывать какие-то небылицы про живую теплостанцию, которая стоит заброшенная в тридевятом царстве в тридесятом государстве и исцеляет любого, кто к ней приходит.

Но Мин Су ничего не ответил и лишь задумчиво посмотрел в окно, за которым медленно опускались сумерки.

— А если она не работает больше? — спросил его Алекс и тут же прикусил себе язык. Зачем ты это спрашиваешь, подумал он. Неужели и правда веришь в эти байки полумертвого старика? Какая еще станция? Какие голоса? Разве ты не видишь, что он больной одинокий человек, которому просто хочется с кем-то поговорить?

— Работает, работает, — махал рукой старик. — Я был там всего семь лет назад.

А потом старик поднял куртку и показал длинный шрам, протянувшийся по его животу.

— Рак кишечника. Я уже и есть перестал: до того больно. Но станция меня вылечила. Я даже не помню, как все прошло. Знаю лишь, что лег в капсулу какую-то и сказал: “Вылечи меня, богом молю. Что хочешь дам, просто исцели”.

— Что было потом?

— Не помню. Помню лишь, что в глазах у меня потемнело, а когда я снова проснулся, нашел этот шрам. Но рака уже не было.

А потом старик начинал рассказывать про свою жизнь в тех землях, и Алексу хотелось слушать и слушать: про жену Мин Су, которая, как и Сена, умерла совсем молодой; про странное свечение в ночном небе, от которого Мин Су часами не мог уснуть и зверели все волки в округе; про лесные плоды, о которых Алекс и слыхом не слыхивал, но которые, если верить старику, при варке превращались в самое настоящее мясо; наконец, про рак, который ел Мин Су годами, пока не съел его кишечник, и перекинулся бы на его, прости господи, срамное место, если бы Мин Су не нашел эту станцию.

“Вы, главное, верьте. Как дети верьте. На колени падайте и умоляйте, чтобы вылечила она вашего сына. Она не посмеет вам отказать. Не посмеет. Я точно знаю. Чистым сердцем она не откажет в помощи, слышите? Так что отправляйтесь в Белый город. Отдохнете там от дороги и на станцию. Там уж совсем рядом будет.”

Алекс останавливается. Он так задумался, что не заметил, как они почти добрались до леса. Солнце уже висит над самым горизонтом, отчего лес отбрасывает длинные густые тени, расползающиеся по снегу, словно щупальца какого-то морского чудища.

— Пройдем еще немного, — говорит он, ступая на тень от верхушек деревьев. День подходит к концу, и им нужно искать место для стоянки и рубить дрова, пока не стало темно. Он с облегчением думает о том, что сегодня ему не придется снова копать снежную пещеру.

Быть может, этой ночью он сможет выспаться.

Они устраиваются ночевать на широкой лужайке, окруженной соснами.

Пока готовится ужин, Алекс с Марком сидят у костра и наблюдают за тем, как Лана метает топор в ствол сосны. Топор кувыркается в воздухе, как кирпич, глухо ударяется обухом о толстый ствол.

— Ты держишь его как молоток. Попробуй взять его ближе к концу рукояти, — советует Алекс, видя раздражение на лице Ланы.

Лана молчит, но меняет хватку. Прицеливается и метает топор еще раз. На этот раз топор свистит в воздухе и втыкается в дерево.

После ужина Алекс подкидывает в костер еще дров, и они просто сидят вокруг огня, глядя на редкие звезды, проступающие сквозь верхушки деревьев. Лана что-то пишет в дневник, а Марк тихо сидит рядом с Алексом и рисует на снегу березовой палочкой. Вокруг них тьма такая густая, что кажется: кинь в нее топор — и он разрежет ее, как старый кусок ткани.

— Расскажи сказку, — говорит вдруг Марк, прижимаясь к Алексу. Отсветы пламени мерцают у него на лице, скрывают привычную его бледность.

— Я забыл все сказки, — Алекс подкидывает еще одну ветку в огонь. Тепло от похлебки и костра разморило его, и он чувствует, как веки его наливаются тяжестью, с которой он вскоре не сможет бороться.

— Как забыл? — спрашивает Марк, с удивлением глядя на отца. — Ты же мне только позавчера рассказывал.

— Это было позавчера. А сегодня я их все забыл. Такое бывает.

Марк молчит, ковыряя палочкой снег, сосредоточенно о чем-то думая. Потом смотрит на Лану и, убедившись, что она их не слышит, тихо спрашивает:

— Значит, меня ты тоже забудешь, когда я умру?

— Что за глупости?

— Так забудешь? — спрашивает Марк снова, не отводя глаз от отца, словно пытаясь разглядеть даже оттенок неискренности в морщинах его лица.

Алекс качает головой и смотрит сыну в глаза.

— Ты не умрешь, Марк. Не говори так, прошу.

— Но ведь знахарь сказал, что я не доживу до лета.

— Знахарь — идиот. Он сам не знает, что несет.

— Ты ведь говорил, что нельзя обзывать других людей, особенно за спиной.