Станция «Европа»

Они останавливаются только пару раз, чтобы попить воды. Горло у Ланы пересохло и першит от пыли, но она делает лишь два глотка. Кто знает, когда они снова смогут набрать воды.

— Вот, возьми еще, — говорит она и протягивает свою бутылку Марку, который облизывает губы после каждого глотка, словно пробуя воду на вкус.

Но брат качает головой.

— У меня еще есть вода. Я голоден.

— Знаю. Я тоже. Выйдем из туннеля, попробуем что-нибудь поймать.

— Что?

— Зайца. Или белку.

Факел горит еле-еле, и временами Лане кажется, что он вот-вот погаснет, но менять намотку ей приходится лишь два раза. Жидкости в баллоне с WD-40 хватает на то, чтобы хорошо пропитать старую ткань, которая загорается с первого раза и не гаснет долгое время.

Иногда из темноты доносятся непонятные шорохи, будто кто-то скребется о камень. Лана поворачивает факел на звук, но выхватывает только стену и пол.

Если там кто-то и прячется, то у него хорошо получается. На всякий случай Лана достает из рюкзака топорик и вешает себе на бедро, рядом с охотничьим ножом. Из лука она стреляет увереннее, но в темноте лучше, чтобы под рукой было что-то, чем можно будет отбиваться одной рукой.

Трогает живот, прислушивается: есть там кто живой? Когда-то читала, что у беременных бывают выкидыши после сильного стресса. Интересно, у нее был сильный стресс? Незаметно запускает руку себе в штаны и трогает себя там. Сухо. Наверное, это хорошо. Выкидышей у нее никогда не было, но она уверена, что там все было бы мокро, случись он у нее. При мысли о выкидыше становится тяжко на душе. И слово такое, отвратительное…

Лана смотрит на брата, который бредет рядом, как всегда, глядя себе под ноги, думает: может, рассказать ему, но потом гонит эту мысль прочь. Все равно не поймет. Да и какой смысл? Понимает, что просто хочет выговориться.

Мама бы меня поняла, говорит она себе, и вспоминает, как та засмеялась, когда Лана прибежала к ней с первыми месячными, а потом обняла и все объяснила. Отец бы тоже понял, думает Лана и тут же поправляет себя: поймет. Обязательно поймет, когда они встретятся.

— Свет, — говорит вдруг Марк.

Его голос вырывает Лану из её мыслей. Поначалу она думает, что брат говорит про факел, но потом замечает далеко впереди яркую точку, которая мерцает, словно одинокая звезда в ночном небе.

— Дошли? — говорит она и чувствует, как сердце бьется чаще.

Ноги, кажется, сами несут их вперед. Идут быстрым шагом, почти бегут, но Лана не дает Марку разгоняться.

— Стой, не беги, не беги. Скоро уже, потерпи еще немного.

Но сама то и дело начинает шагать шире и чаще; сама торопится выбраться из этого подземелья, вдохнуть полной грудью свежего воздуха, очистить легкие от этой гнили, которая расползается по ее телу, отравляет и ее, и ее ребенка.

Сколько человек через этот туннель прошло, а сколько еще твари сожрали. Может, они первые, кто добрался так далеко. Первооткрыватели, блин.

Метров за сто до выхода факел догорает. Лана бросает его на пол. Больше он ей не понадобится. Стрела — бог с ней, кончик и так обгорел, толку от нее ноль. Пусть лежит тут, гниет вместе со всем этим туннелем.

Яркий свет, проникающий снаружи, слепит глаза. Смотреть больно, но она не смеет их закрыть. Хочет видеть, что там, за туннелем, куда они идут, какой он, новый мир, но глаза еще не привыкли и все, что она видит, — это просто большое яркое пятно, расползающееся у нее перед глазами.

Может, и нет там ничего, и они просто идут в пропасть, на дне которой торчат острые скалы и живут черные волки, которые питаются только падалью.

И свет во тьме светит.

Вот опять, думает. Откуда это все берется? Какой свет, какая тьма? Почему эта фраза не дает ей покоя? Снова пытается вспомнить, где она ее вычитала, но не может. Знает только, что точно не в комиксах. Надо будет порыться в какой-нибудь библиотеке. Может, на нее найдет вдохновение, и она вспомнит.

Лана чувствует, как Марк виснет у нее на руке.

— Пусти, хватит цепляться, мы почти вышли.

Но брат как будто не слышит. Смотрит на свет, который уже все ближе и ближе, глаза круглые, лицо бледное.

— Чего ты боишься?

— Вдруг там чудовища?

Лана хочет фыркнуть, но вместо этого просто гладит Марка по голове.

— Нет там никаких чудовищ. Все чудовища остались там, — показывает рукой через плечо.

А сама думает: что, если брат прав? Тут же пытается заглушить эти мысли, но некоторые мысли как черная плесень: если появилась в доме, ничем ее уже не вытравить.

Прочь, прочь, думает, вглядываясь в яркий полукруг, за которым уже можно различить долину и высокие сосны. Таких высоких она еще никогда не видела.

Может, правы те, кто говорит, что в Белой долине все совсем иначе, что деревья тут живые, как люди, и что в озерах тут до сих пор водится рыба размером с человека, которая может даже ребенка утащить под лед, а уж если такую поймаешь, то на месяц мяса хватит.

Все эти байки она много раз слышала от друзей и знакомых, последний раз от этого старика Мин Су, который и подбил их на путешествие. А уж сколько раз ей про это Кай рассказывал при свете огня, она и не вспомнит.

Лежат, бывало, на шкуре в снежной пещере после того самого, у нее еще звездочки в голове кружатся, а Кай уже откидывается на спину и давай языком чесать про Белый город, про троллей, которые людям помогают дома из камня строить, про то, что простой каменщик за год может тут на избу накопить, про какие-то многоэтажки — дома, вырубленные в скале один над другим так, что в одной скале до ста человек может жить, и при этом дом у каждого свой. И не остановить его, но рассказчик он хороший и Лане хочется, чтобы он говорил еще и еще: про ледяные фонтаны, городские праздники, на которых, по слухам, до ста быков закалывают и на центральной площади на вертелах жарят, а потом все вместе едят. И она сама не замечает, как снова начинает его целовать и шептать ему на ухо: возьми меня, возьми меня с собой, но потом вспоминает, что не может оставить отца, не может бросить брата, по щекам слезы бегут. Кай успокаивает ее, гладит по распущенным волосам, говорит, я тебя заберу, слышишь, будешь моей женой, а отец твой и брат будут с нами жить, а что, почему бы и вам не перебраться в Белый город, у моих родных дом большой, все поместятся. Там и врачи, говорят, хорошие, вылечат твоего брата. А Лана кивает и улыбается, верит ему, представляет, как они все вместе станут жить в этом чудесном Белом городе, молится, чтобы так все поскорее и было…