Страница 48 из 142
— Зовите. – Волков обрадовался, ему надоело писать самому, пусть монах попишет, раз пожаловал.
Монах вошел, лицо полное тоски, не присущей таким молодым людям, пусть даже и монашеского сана.
— Ну, – сказал Волков недовольно, – что опять?
— Дело в том, господин, что война – это дело мне чуждое, – промямлил брат Ипполит.
— Так ты и не воюешь! – Кавалер был все еще недоволен кислой миной на лице молодого человека и его нытьем. – Выбрал ты себе путь монаха и путь лекаря, так лечи людей, что раны в бою получили, исповедуй и причащай их перед встречей с Господом, чего ж тут для тебя неприятного?
— Слишком много всего, – ответил молодой монах. – Много для меня крови и ран, много умирающих в муках солдат я повидал за последнее время. И казненных много. Рене уж больно рьян в казнях. Думал, веревка кончится, так он уймется, так он людей топить принялся, они уплывать от него стали, а он им стал члены ломать, даже солдаты его притомились, ропщут, так он и солдат принуждает..
Разговор для полковника выходил неприятный, он откинулся на спинку стула, небрежно кинул перо на стол. Между прочим, сам кавалер был рад, что Рене взял на себя казни, ему самому вовсе не хотелось в них принимать участие; считать деньги и добычу – это одно, а казнить сотни мужиков и баб – это.. это скучно. И неприятно.
— А что же с ними еще делать? Они законы божеские и людские презрели, попрали права, отринули власть господскую, отринули мироустройство Господа нашего. Растоптали святыни наши, жгли храмы, монастыри и приходы. Вешали монахов и монахинь. Убивали господ вместе с семьями. Думаешь, стоит их простить?
— Бог завещал прощать раскаявшихся, – негромко ответил брат Ипполит.
— И ты видел среди них раскаявшихся?
— Видел двоих. Они раскаялись, приняли причастие и исповедались. Но Рене все равно одну из них повесил, а второго утопил. Сейчас ко мне одна дева пришла, семнадцати лет, мужа ее только что утопили, а она спрашивает: если она раскается и вернется в лоно святой нашей матери церкви, ее топить не будут? Плачет, говорит, что очень боится воды, говорит: пусть меня лучше повесят.
— У, глупый монах, – продолжал злиться Волков, – размяк от бабьих слез. А не просила она тебя ко мне пойти просить за нее? Просить, чтобы ее пощадили?
— Нет, не говорила, я о том сам подумал, – признался брат Ипполит.
Волков вдруг перестал злиться и засмеялся: ну что с дурака взять. Конечно, он молод и чист помыслами, душой чист, такого легко обвести вокруг пальца, для любой ушлой девицы он легкая добыча.
— Ну, прощу я ее, раз ты о ней пришел хлопотать. Люблю тебя, а значит, выполню твою просьбу и прощу ее, и что будет дальше? Она примет литургию папскую, введешь ты ее в лоно матери церкви, а потом что? Отпустим ее?
Монах пожал плечами.
— Ну, наверное, отпустим..
— Отпустим, да? А она перейдет на ту сторону реки да выйдет замуж за еретика и снова станет еретичкой, женой очередного мужика, что на господ оружие поднимет. И нарожает ему полдюжины новых злых хамов, новых еретиков. Будут они опять грабить купчишек по реке, вешать монахов и господ. И что? Опять мне собираться на войну? А ведь я опять тебя с собой возьму. А ведь ты, кажется, войну-то не любишь?
Сначала Ипполит молчал, но вдруг его лицо озарилось мыслью.
— А мы ее не отпустим. Мы ее с собой возьмем.
— Куда? – не понял сначала Волков.
— Как куда? Так в имение ваше, а там выдадим ее замуж за человека хорошего, и будет она рожать людей праведных, церкви угодных.
Тут кавалер и призадумался. И то верно, в его земле баб-то не хватало, многие солдаты бобылями жили до сих пор, готовы были опять к горцам наведаться, лишь бы женами обзавестись. А баб-то тут было немало. «А ведь их можно и в крепость записать вместе с детьми. Да! Точно, детей-то я вешать не собирался, их всех можно с собой забрать».
— Хорошо, что ты пришел, – наконец сказал кавалер удивленному такой переменой монаху. – Иди-ка к пленным, спасай души заблудшие, всех детей перепиши, а заодно и баб.. Говори им, что, если вернутся в лоно истинной церкви, казнить их не буду, в земли свои заберу, мужей новых найду. Возьми Фейлинга, идите и всех перепишите, кто пожелает.
— Хорошо, но вы тогда скажите Рене, чтобы тех, кого я запишу, он уже не трогал, не казнил.
— Скажу-скажу, – пообещал Волков.
Монах ушел, а кавалер так и остался сидеть, размышляя над так хорошо складывающимся делом. И бабы, и дети очень были ему нужны в его землях. А он уж как-нибудь их прокормит. Мысль эта оказалась так хороша, что увлекла его, Волков даже позабыл про письмо к архиепископу. Потом старику напишет, как время будет. А пока близился ужин и по лагерю разлетались вкусные запахи.