Элеонора Августа

Глава 44

Волков выехал, едва рассвело, чтобы побыстрее прибыть в Мален. Ему было очень нужно повидаться с графиней. Брунхильда же ждала его у Кёршнеров, куда кавалер и приехал утром. Еще с порога сам Дитмар Кёршнер сообщил, что графиня еще почивает, а потом похвалился, что делегация к герцогу собрана, собралось ехать даже больше людей, чем предполагалось изначально, и сам Гайзенберг, бургомистр города, согласился возглавить делегацию.

Купец еще раз спросил кавалера: может, и ему поехать к герцогу? На что Волков опять сказал, что этого делать не нужно. И пусть господа, как только будут готовы, отправляются, чтобы не тянули. Кёршнер обещал ускорить дело.

Почивает графиня? Нечего. Люди уже давно с заутрени пришли. Волков пошел в ее покои и без всяких церемоний толкнул дверь, которая была не заперта, и застал неприятную картину. Тот самый паж, что был при Брунхильде, еще когда она в замке Маленов жила со старым мужем, кавалер даже имени его не помнил, валялся на кровати графини. Развалился в удовольствие, и лишь внезапное появление кавалера его потревожило.

«Его нужно было зарезать давно, еще как нашел его на кровати графини в первый раз», – отметил Волков.

Сама графиня в широких домашних одеждах, уже с заметным животом, сидела перед зеркалом. Даже с животом, даже только что с постели, даже заметно располневшая, она все еще была прекрасна. Волосы цвета соломы распущены по плечам, но уже причесаны, плечи под прозрачной тканью видны. Смотрела Брунхильда на кавалера с каким-то высокомерием, с бабьим вызовом и улыбалась.

А Волкову мальчишка покоя не давал. Отчего-то этот паж злил генерала, он схватил негодяя за ногу, стащил с кровати и в шею вытолкал из покоев под возмущенное попискивание графини.

— Интересно, а что тебе говорит герцог по поводу этого сопляка? – спросил кавалер, запирая дверь на засов.

— И вам доброго утра, братец, – не очень-то ласково отвечала графиня, отворачиваясь от зеркала и поворачиваясь к нему. Да еще и выговаривала: – Уж ваша грубость завсегда впереди вас следует. Уже господин давно, а ведете себя как солдафон. Тонкости в вас нет, вежливости не учены вы.

— Есть во мне тонкость, и вежливости учен. – Он подошел к ней, наклонился, поцеловал в лоб, а она, не вставая, обняла его, прижалась щекой к его животу, крепко прижалась.

И тут как будто пахнуло на него воспоминаниями еще не такими и давними. Вспомнил он ее бедра, сладость ее губ. Жаль, что сейчас было не до того, кавалер только положил руку на ее подросшее чрево и спросил:

— Когда тебе рожать?

— После Рождества.

— Рожать будешь уже в своем поместье.

— Спасибо вам, братец, – легкомысленно отвечала красавица, снова поворачиваясь к зеркалу. И продолжала говорить, разглядывая свое отражение: – Но рожать я думаю в своих покоях при дворе. Герцога надолго оставлять нельзя, вокруг много хищных жаб, которые мое место занять попытаются.

Он была так хороша, что Волкову не хотелось отходить от нее, хотелось дышать ее запахами. Не хотелось отводить взгляда, но генерал все-таки стал искать глазами маленькую кровать, а не найдя, спросил:

— Ты моего племянника не взяла с собой, что ли?

— К чему ему дорога, он с кормилицей и с двумя няньками остался. Жив он и здоров. Слава Богу, молюсь за него каждый день. – А сама на Волкова через зеркало смотрит и румяна открывает.

А кавалер слушал ее и снова стал живот ее трогать, отойти от нее не мог, а потом и на грудь перешел, грудь у графини тяжелая, а Брунхильда, кажется, и не против, чтобы он ее трогал. И тут до генерала мысль дошла, как булавкой кольнула, и он спросил у нее ошарашенно:

— Ты что, дрянь, никак зельем Агнес намазалась?

И графиня засмеялась.

— Ах ты, шалава! – Он схватил ее за волосы, повернул к себе и заглянул в глаза.

А Брунхильда глядела на него своими прекрасными глазами и продолжала смеяться, весело ей, распутной, и признается еще нагло:

— Да вот.. решила попробовать на вас. Видно, и на вас, братец, Агнескино зелье работает.

Шея у нее белая, ее зубами искусать хочется, а с плеч ее прекрасных свалилась ткань прозрачная, и губы ее были рядом – вот они, целуйте, кавалер, сколько хочется. Он и поцеловал, как тут было удержаться, а сам рукой полез красавице под округлившийся уже живот, а она и не против – трогайте, господин генерал, где вам хочется. Ну и тут он, уже не сдерживая себя, схватил Брунхильду в охапку, поволок к постели, уложил на спину на самый край. А она вовсе и не против того, улыбалась томно, подбирала полы одежд да сгибала ноги в коленях, разводя их в стороны, открывая свое самое ценное для его глаз, предлагая ему: берите, дорогой братец, пользуйтесь, мой генерал, сколько хотите. И при этом еще шептала:

— Хочу, чтобы как в былые времена.. чтобы как тогда было..

Он сидел на пуфе возле зеркала, отдыхал, а она сама, без служанки, меняла одежду, ничуть не стесняясь его, и говорила:

— Не знаю, что мне с поместьем делать.

— А что тут знать, первым делом приедешь – у управляющего проси книги записные, проси списки мужиков, списки собственности твоей.

— Так разве я в этом всем разберусь? Да и деньги мне нужны, а не книги со списками. – Она уже надела нижнюю рубаху из батиста. Встала и спросила: – Как мне разобраться?

— Попроси у Кёршнера бухгалтера, чтобы с тобой поехал, он разберется.

— Наверное, этому бухгалтеру платить придется, а у меня и денег нет, – отвечала красавица.

— Да как же нет у тебя денег? – удивился Волков. – И двух месяцев не прошло, как я посылал тебе много денег.

Брунхильда села на кровать напротив него и махнула рукой: ой, да что вы там посылали, нет того давно.

— Куда ты их деваешь? – удивлялся кавалер. И тут до него дошло: – Тебе деньги опять нужны и для этого ты зельем Агнес намазалась?

— Нет. Нет. – Графиня покачала головой. – Зелье – это для души, хотелось давно чего-то такого, огня под кожей хотелось, а от герцога устаю я. – И тут же добавила: – А денег вы мне все равно дайте, у меня нет совсем. Хоть полтысячи дайте.

— Полтысячи! – Он встал, принялся поправлять свою одежду. – Да куда ты их деваешь-то? Куда в замке, где ни за стол, ни за кров не платишь, ты тратишь столько денег?! Ты ведь еще и у герцога берешь.

— Ой, да что он там дает, от щедрот своих выделил сто двадцать монет в месяц, смех, да и только.

Волков не стал напоминать графине фон Мален, что еще не так давно она в кабаке в Рютте давала мужикам, купчишкам мелким да поденщикам иметь себя за десять крейцеров, а теперь ей и сто двадцать талеров в месяц мало. А вместо этого сказал: