Душегуб

В ответ — лишь смутный вихрь чужих, неоформленных ощущений: боль, ярость, голод. Ничего внятного. Ничего, что можно было бы назвать мыслью.

Давид достал кинжал, которым его пытались убить совсем недавно, и стал его рассматривать. Света не было, он сидел в темноте, но кинжал будто имел своё собственное свечение, исходящее изнутри. Края лезвия были невообразимо остры — казалось, что им можно разрезать само пространство. Воздух вокруг кинжала казался плотнее, насыщеннее, как будто даже сама темнота его сторонится.

Он поднёс его ближе к лицу, вглядываясь, и вдруг почувствовал: в полной тишине клинок издаёт едва уловимый звук. Не звон, не треск — скорее шорох, словно миллионы микроскопических осколков вулканического стекла внутри него перетирались друг о друга, пытаясь сложиться обратно в ту первозданную ярость, что рвала небо огнём. От рукояти в запястье шёл холодок, а вместе с ним — предчувствие, тяжёлое, как надвигающаяся буря.

И он понял: кинжал не был простым оружием. Он был реликвией, отпечатком чего-то древнего и жестокого, чего нельзя разглядеть глазами, но можно почувствовать кожей, костью, разумом.

Чей-то шёпот послышался слева, и Давид повернулся. В бане уже было не просто темно — всё помещение внутри заполнила тьма, в которой даже Давид не мог ничего разглядеть. Она сгущалась в углах, шевелилась. Прямо перед ним, у стены, она собралась вместе, и в ней кто-то был. Кто-то смотрел на него.

Давид в напряжении приготовился к новому бою — инстинкт требовал действия. Но вместо этого он замер, потому что из глубины бани послышался какой-то звук: где-то вдалеке били барабаны. Сигилы по всему телу стали слегка жечь кожу. Давид не чувствовал такого раньше.

И тут он учуял запах, о котором забыл. Запах, который так резко врезался в ноздри, когда он только вошёл. Кровь. Тьма перед ним расступилась, обнажив старую деревянную дверь. Давид посмотрел на пленника: тот лежал неподвижно, без сознания.

— Не скучай тут без меня, — произнёс он и направился к двери.

Он открыл её и стал спускаться по стоптанным ступеням. Звук бьющихся барабанов усиливался по мере спуска, и скоро Давид оказался в небольшом зале, освещённом горящими факелами и свечами. И кровь. Кровь была повсюду: капала с потолка, текла по стенам вниз, сливаясь в огромную лужу.

В центре зала находился алтарь, на котором лежала обнажённая девушка, а вокруг неё стояли фигуры в чёрных мантиях с лицами, закрытыми капюшонами. Они что-то напевали и слегка раскачивались из стороны в сторону. Девушка извивалась и стонала, будто получая удовольствие от происходящего.

Давид не мог пошевелиться — какая-то сила удерживала его на месте. Сигилы уже пылали, и ему было трудно терпеть эту боль.

К алтарю подошла ещё одна фигура и сняла капюшон, показав своё лицо. Давиду оно показалось знакомым: миндалевидные глаза, орлиный нос, тонкие губы, седая борода и длинные волосы, собранные в хвост. Люди вокруг замерли. Старик достал из-под мантии такой же нож, который недавно был у Давида, и, сжав его обеими руками, занёс над головой. Он проговорил что-то на незнакомом Давиду языке и резко вонзил кинжал в грудь девушки; она издала удовлетворённый стон перед смертью. Старик, разрезав её грудь, погрузил одну руку в образовавшуюся дыру и резким движением выдернул сердце девушки.

Стоявшие вокруг люди ликовали и кричали, повторяя за своим жрецом странные и пугающие молитвы. Мышцы Давида напряглись, зрачки сузились, и он, почувствовав, что сила, державшая его до этого, отступила, прыгнул вперёд, выхватывая в прыжке пистолет, который всё это время был у него за поясом. Он целился в жреца…

Всё вокруг пропало. Давид стоял посреди пустого зала. Он крутился и оглядывался по сторонам. Не было ни алтаря, ни фигур в мантиях, ни свечей. Только Давид в пустом тёмном подвале, с пистолетом и кинжалом. Сердце бешено колотилось, перекачивая кровь, мышцы сводило судорогой от невыплеснувшейся энергии.

Давид отдышался и снова подробнее осмотрел пустой зал. Попытался поймать какой-нибудь запах… ничего. Ни крови, ни сырости. Только пыль.

«Галлюцинация? Но откуда? Кинжал?»

— О-о-океееей, — протянул он, медленно опуская пистолет. Вывод был прост: ему нечего противопоставить тому, что только что произошло. Значит, нужно отступать. Правильный, солдатский вывод. Только пальцы, сжимающие рукоять пистолета, были с ним не согласны.

Давид вернулся наверх. Его пленник стал приходить в себя: сломанные рёбра срастались, челюсть вставала на место. Регенерация шла полным ходом.

Смартфон в кармане завибрировал. Должно быть, братья из Конгрегации. Давид быстро ответил на звонок и обрадовался, услышав знакомый голос, а потом на смену радости пришла дрожь.

— Волколак, это Янус. Будем через три минуты.

— Снаружи двое охранников.

— Не беспокойся, Волколак, с ними разберутся, — голос Януса был ровным, как всегда, но последнее слово прозвучало с такой же ледяной окончательностью, как щелчок наручников.

Янус, как и обещал, приехал через три минуты с двумя бойцами; через пять пленника грузили в фургон. Двое охранников на улице не видели, как мимо них несут связанного человека. Они разговаривали друг с другом, будто вокруг ничего не происходило. Янус затмил им разум.

Давид казался маленьким ребёнком рядом с двухметровым лысым гигантом с голубыми глазами. Таких, как Янус, в Конгрегации были единицы. И вид одного из них на обычном задержании означал, что всё гораздо хуже, чем кажется. Янус выслушал доклад Давида о задержании цели и увиденной ранее галлюцинации, ни разу не перебив. Потом, обойдя помещение, встал и стал вглядываться в деревянную дверь в конце зала. Давид в очередной раз изумился, как такой громила может двигаться так плавно, не издавая ни единого шума.

— Ты вошёл в ту дверь? — не оборачиваясь, спросил Янус.

— Да. Она ведёт в подвал.

Вдвоём они спустились вниз, и Янус лично всё осмотрел. Он трогал стены и шептал что-то на незнакомом языке… Нет, на знакомом. На таком же языке говорил жрец из видения Давида.

— Как ты говоришь, он выглядел?

Давид снова описал жреца, и Янус удовлетворённо кивнул.

— Уходим. Мы тут закончили.

Они ехали в фургоне, сидя напротив друг друга, а пленённый воргулл — сбоку от Януса, прикованный цепями.

— Видел я такие, — голос Януса потерял свою привычную сталь, на миг став глухим и далёким. — В руках у других палачей. — Он повертел клинок в руках, и в его глазах мелькнуло нечто, далёкое от служебного рвения.