Душегуб

— Замолчи! Замолчи! ЗАМОЛЧИ!

И тогда доппельгангер остановился. Прямо напротив Арта. Вытянулся во весь рост — теперь он казался выше, шире, больше, чем должен быть. Запрокинул голову к потолку, и из его рта вырвался вой. Торжествующий, ликующий, заполнивший всё пространство.

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Он дирижировал этим воем, взмахивая руками, как одержимый маэстро перед оркестром, и каждый взмах посылал по кухне волну ледяного ветра. Он был везде — на стенах, на полу, в зрачках Арта, в его крови, в его сердце. Он был больше, чем голос. Больше, чем галлюцинация. Он был правдой, которую Арт не хотел признавать. И он пел. Славословил. Благословлял.

Арт не понял, когда его рука метнулась к кухонной стойке. Не понял, как пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Всё случилось само собой — или, наоборот, было предрешено задолго до этого мига, как по написанному сценарию. Где-то в глубине, в том чёрном колодце, куда он боялся заглядывать, он уже знал. Знал, что так и надо. Знал, чем это кончится. С самого начала знал.

Он обернулся.

Мехмед стоял перед ним — высокий, спокойный, с этим своим вечным, проклятым пониманием в глазах. Он смотрел на Арта, как на раненого зверя: без страха, без осуждения, почти с жалостью. И эта жалость была хуже всего. Хуже крика. Хуже удара.

— Он сделал это с тобой.

— Это ты убил её, — голос Арта был тихим, почти мёртвым.

— Артур… — Мехмед поднял руку — то ли чтобы успокоить, то ли чтобы остановить. Он всё ещё не верил. Не допускал мысли, что этот жалкий, сломленный, напуганный мальчик способен дать отпор.

Артур ударил.

Лезвие вошло с глухим, влажным звуком — совсем не таким, как в кино. Был только короткий выдох Мехмеда — стон удивления. Как будто он не верил до конца. Как будто он, проживший сотни лет, видевший тысячи смертей, не ожидал, что именно этот — этот дрожащий, раздавленный, растоптанный — оживёт именно так.

Первый раз — в живот. Второй — в шею. Кровь хлынула на пол, густая, сводящая с ума и такая желанная. Мехмед только смотрел. Как отец, которому сын сказал правду, и эта правда была ужасна. Арт повалил его на пол и в ярости вонзал нож снова и снова, пока ножу уже не во что было входить и лезвие не упёрлось в пол.

Доппельгангер смотрел, ухмыляясь, из темноты.

— Вот теперь ты начнёшь жить.

И в тот момент Арт почувствовал… пустоту. Не в желудке, а под рёбрами, в самой сердцевине тела. Она была холодной и всасывающей, как чёрная дыра. И эта пустота требовала. Плоти. Жизни. Голод обрушился не как чувство, а как новый инстинкт, перезаписывающий все остальные.

Доппельгангер вышел из темноты.

Не вытек тенью, не просочился — вышел. Шагом хозяина, вступающего в свои владения. Он двигался иначе, чем раньше, — плавно, текуче, как хищник, который больше не прячется в засаде, потому что засада — весь мир. Он обошёл Арта по широкой дуге, заложив руки за спину, и наклонился над телом Мехмеда, разглядывая его с любопытством коллекционера, оценивающего новое приобретение.

— Посмотри на себя, — произнёс он, и в его голосе звучала гордость. Не насмешка — восхищение. — Ты весь дрожишь. Но это не страх. Это предвкушение. Первый глоток — самый пьянящий. Дальше будет легче.

Он резко развернулся на каблуках и оказался лицом к лицу с Артом. Их разделяли сантиметры. Чёрные глаза — точная копия глаз Артура, только глубже, темнее, с искрами безумия на дне — смотрели в самую душу.

— Ты всё ещё сомневаешься? Всё ещё думаешь, что ты — жертва? — Доппельгангер прищёлкнул языком и покачал головой, как учитель, разочарованный нерадивым учеником. — Ты не жертва, Арчи. Ты — нож. А нож не виноват в том, что его взяли в руку. Нож просто делает то, для чего создан.

Он отступил на шаг, раскинул руки в стороны — жест пророка, обращающегося к пастве.

— Смотри! Вот он — твой создатель. Твой мучитель. Твой бог. Лежит на полу с дырой в животе. И знаешь, что самое смешное? — Он наклонился к уху Арта, понизив голос до интимного шёпота. — Он знал. С самого начала знал, что ты его убьёшь. И всё равно пришёл. Потому что ты — его шедевр. Его последняя работа. А шедевр всегда уничтожает творца. Так устроен мир.

Потом было только тело. Мясо. Еда.

Пальцы дрожали, кровь колотилась в висках, а тело наполнялось теплом, густым и липким.

Доппельгангер опустился на корточки рядом с Артом. Смотрел, как тот ест — жадно, неумело, по-звериному. И улыбался. Медленно, растягивая губы, обнажая зубы — не в оскале, а в улыбке гордости. Он протянул руку — чёрную, полупрозрачную, сотканную из дыма и нефти — и почти коснулся щеки Арта. Почти. Пальцы замерли в миллиметре от кожи.

— Вот он ты, — прошептал он, и голос его дрогнул от странной, почти отцовской нежности. — Вот кто ты есть. Не монстр. Не зверь. Ты — голод. Чистый, честный, святой голод. А голод не извиняется. Голод ест.

Он выпрямился во весь рост. Запрокинул голову к потолку, раскинул руки — и засмеялся. Не истерично, не безумно — торжествующе. Смех его наполнил комнату, отразился от стен, вошёл в тело Арта через уши, через поры, через саму кровь.

— Ешь своих врагов и становись сильнее!

Вкус печени — горький. Металлический. Сердце — плотное. Сладкое. Мозг…

Доппельгангер танцевал. Медленно, лениво, переступая с ноги на ногу в луже крови, он кружил вокруг Арта — тень, обретшая плоть, — и каждое его движение было исполнено того жуткого изящества, какое бывает только у пламени, пожирающего дом. Он струился, вливал слова прямо в мозг.

— Ты чувствуешь это? — Он провёл ладонью по воздуху, и Арту показалось, что по позвоночнику прошлись ледяные пальцы. — Тяжесть в костях. Гул в мышцах. Это не просто еда, Арчи. Это — посвящение. Каждое сердце, которое ты съешь, сделает тебя на шаг ближе к тому, кем ты должен стать. А я буду рядом. Всегда. В каждой тени. В каждом отражении. В каждом сне.

Он остановился напротив Арта, склонил голову набок и улыбнулся — на этот раз мягко, почти по-человечески.

— Ты и я, Арчи. Отныне и навсегда. Добро пожаловать в настоящий мир.

Арт выпрямился. Весь в крови. Его трясло, но сквозь дрожь пробивалось иное — ощущение тяжести. Словно кости его наполнились ртутью, а кожа стала прочнее, подобно камню. Сила не делала его счастливее. Она делала его… реальнее. Осязаемее. Ближе к самой тёмной материи мира.

А доппельгангер стоял за его плечом — теперь не в отражении, не в тени, а прямо здесь, в комнате, — и смотрел на дело рук своих с любовью, на которую способен только дьявол.

Охотник