Душегуб

«Ты убил меня не сразу… Ты убивал меня каждый раз, когда не слышал… Каждый раз, когда я говорила „нет"… а ты делал вид, что это „да"…»

«Нет… нет…»

«Каждый раз, когда я плакала…»

«Ты врала мне!»

«…я не любила тебя, Артур… Ты чудовище…»

«Неправда…»

«Я жалела тебя сначала…»

«Потом — боялась…»

«А под конец — ненавидела… ненавидела… ненави…»

Он моргнул. Раз, другой. Казалось, зрачки не успевают сузиться — будто вокруг не свет, а давящее электрическое марево, застывшее между вспышкой молнии и звуком грома, сменившееся тьмой.

Грудь сдавило. Воздух в лёгкие шёл медленно, как будто через мокрую тряпку. Он попытался вдохнуть глубже — и почувствовал вкус железа на языке. Вокруг пахло ржавчиной, землёй, разложением. Будто он оказался внутри гроба, забытого в подвале мира. Арт огляделся. Он лежал в пустой комнате с металлическими стенами, в углах которой пульсировала влажная тёмная плесень.

Где-то за стеной или прямо под полом капала вода. Иногда между каплями проходила целая вечность, и тогда Арту казалось, что он слышит, как по ту сторону реальности кто-то плачет. Тонко. В отдалении. Как ребёнок, которого никто не ищет.

Он попытался подняться, но ноги дрожали. Колени подгибались. Арт сжал кулаки и, собравшись с силами, всё-таки поднялся на ноги, хрипя от боли в затылке.

— Марго? — выдохнул он, но даже собственный голос прозвучал глухо, будто из горла, наполненного водой.

Единственная дверь, что была в комнате, медленно открылась сама собой, издав ужасный скрежет, который резал уши.

— Марго! — крикнул он в пустоту впереди. Вместо ответа последовал сильный толчок сзади. Арт споткнулся, сделал три неуклюжих шага и оказался в коридоре, который словно тянулся бесконечно. Дверь за его спиной исчезла, сменившись стеной из ржавого металла. В коридоре раздался шёпот, зовущий его по имени, а стена, приблизившись, будто подталкивала его шагнуть во тьму.

Арт шагнул внутрь.

И остановился.

Коридор был бесконечным. Стены — ржавые рёбра. Пол — холодный, как плита в морге. Потолок терялся в темноте. И казалось, что коридор не имеет верха, а только бесконечное вперёд, которое сжирает само себя.

Он обернулся — и увидел стену. Гладкую. Целую. Без намёка на проход.

— Нет, — тихо сказал Арт. — Так не бывает.

Он ударил по стене ладонью. Металл даже не звякнул. Просто принял удар.

Тогда он повернулся обратно.

Впереди, необъяснимым образом, появился тусклый свет. И в этом свете стоял размытый, но до боли знакомый силуэт. Артур знал — это она. Он звал её, кричал, но голос его в этом коридоре будто вяз в густом, тягучем воздухе и казался не его, а чужим, дребезжащим и зловещим.

Он остановился. Согнулся. Дыхание вырывалось хрипами — в груди что-то клокотало, будто лёгкие наполнились горячей слизью. Каждый выдох сопровождался влажным, булькающим звуком. Он попытался вдохнуть глубже — и не смог. Невидимый обруч стягивал рёбра всё туже, в груди росло давление, словно что-то рвалось наружу изнутри. Боль была тупой и всепроникающей — она расползалась, как яд, от солнечного сплетения к плечам, к шее, к самым кончикам пальцев.

Арт упал на колени. Ударился так сильно, что услышал, как хрустнула кость. Или это хрустнул пол. Острая вспышка — белая, ослепительная — пронзила коленную чашечку и ушла электрическим разрядом в бедро. Рот наполнился металлическим привкусом. Он закашлялся — и на губах запузырилось что-то тёплое и солёное. Кровь. Он чувствовал её вкус — медный, такой знакомый, почти успокаивающий.

Тело сотрясала крупная дрожь. Мышцы сводило судорогой — не от холода, а от напряжения, которое не находило выхода. Он вцепился пальцами в пол, ногти скрежетнули по бетону, заломило под корень, но эта боль была отрезвляющей — единственной настоящей вещью во всём этом кошмаре. Позвоночник выгнулся дугой, каждая кость, каждый сустав молили об освобождении. Где-то глубоко, в самой сердцевине, нарастал вой — беззвучный, запертый в грудной клетке, он царапался изнутри, как зверь в клетке.

Слёзы текли по щекам — горячие, обжигающие. Он не знал, от боли они или от чего-то иного. В голове билась одна мысль: «Не смотри. Пожалуйста, не смотри на меня сейчас». Но он знал — она смотрела. Всегда смотрела.

Свет погас.

Абсолютная, оглушающая тишина навалилась разом. Даже биение сердца стихло, будто кто-то выключил звук в мире. Он висел в этой пустоте вечность, не чувствуя ни верха, ни низа, ни собственного тела. Только холод. И запах. Сладковато-металлический.

Когда свет зажёгся снова — Арт стоял над ней.

В теле не было боли. Вообще никакой. Только пустота — страшная, звенящая, совершенная. Он посмотрел на свои руки и не узнал их. В пальцах ещё пульсировало эхо недавней судороги, но сами руки были спокойны. Слишком спокойны. Как инструмент, завершивший работу.

Фонарь. Жёлтый, больной свет мигал, выхватывая из темноты кусок за куском: асфальт, лужа, рука, платье. Марго лежала на спине с открытыми глазами, в которых отражался свет — загорался и гас, загорался и гас, как сигнал бедствия, который никто не принимал. Грудная клетка была раскрыта, и там, где должно быть сердце, зияла чёрная влажная пустота.

А внизу, у его ног, темнело пятно. И в этом пятне — она. Волосы разметались по полу, лицо было бледным, почти светящимся в дрожащем свете. Глаза — теперь он видел их. Открытые. Пустые. Смотрящие сквозь него в никуда.

И тогда из самой глубины его существа — оттуда, где ещё теплилось что-то похожее на человека, — поднялся звук. Не крик. Не плач. Что-то среднее — хриплый, надрывный, животный вой, в котором не было слов, потому что не осталось ничего, что можно было бы облечь в слова.

Арт стоял над ней. В правой руке — чёрный кинжал, не металл и не кость. Будто сама тьма, застывшая в форме клинка. Рукоятка была влажной, пальцы вросли в неё так, что он не мог разжать.

— Откуда это? — спросил он вслух. Марго не ответила. Он посмотрел на лезвие, увидел в нём своё искажённое лицо и покачал головой. — Это… не мой нож. У меня нет… — Арт отбросил кинжал в лужу.