Душегуб

Давид кивнул, чувствуя странную смесь облегчения и тяжести. Эти имена в списке. Это что-то значило. Но этот список был таким коротким в огромном, враждебном мире.

— Понял, — тихо сказал он.

— Хорошо, — заключил Янус. — Теперь отдыхай. Остальное — не твоя забота. Пока что.

Машина свернула на знакомую улицу, приближаясь к дому Давида. Огни города за окном плыли, как потусторонние огоньки, а в голове у охотника отзывался короткий, жёсткий перечень имён — его новый, крошечный островок в надвигающемся хаосе.

Ключ щёлкнул в замке с нездорово громким звуком в тишине подъезда. Давид вошёл в свою квартиру, бросил куртку на стул и, даже не включая свет, прошёл в спальню. Запах одиночества — привычный, почти успокаивающий. Он не стал раздеваться, лишь скинул ботинки и упал на кровать лицом в подушку. Физическая усталость была глубока, как колодец, но сознание, перегруженное адреналином и ужасом, отказывалось отключаться.

Он долго лежал, вглядываясь в темноту под веками, пока наконец тяжёлое одеяло забытья не накрыло его.

Сон пришёл вместе с густым, сладковато-металлическим запахом крови вперемешку с миндалём. Горьким миндалём. Он смотрел на девушку на алтаре и видел не тело, а сияющий узел. Её жизненная сила трепетала, как пламя свечи на сквозняке, уже почти отданная, уже принадлежащая ему.

Его рука (чужая, с тонкими, но стальными пальцами) подняла обсидиановый кинжал. В движении была неумолимая геометрия. Клинок был продолжением желания — не убить, а вскрыть, как консервную банку, чтобы добраться до сути.

Давид ощутил и другое.

Холод. Ледяной мрамор алтаря прожигал спину. Холод входил в кости, вытесняя всё мирское, всё человеческое. Это был не холод смерти — а холод очищения, предшествующий пустоте.

Прикосновения. Руки в перчатках поправляли её положение без стыда, без страсти, с ритуальной точностью. Каждое прикосновение оставляло на коже жгучий след предвкушения. Мурашки бежали по телу, смешивая ужас и странное, проникающее в самое нутро благоговение.

Голоса. Молитвы под капюшонами не были угрожающими. Они были… гипнотическими. Гортанные звуки древнего языка не давили, а обволакивали. Они входили в уши и струились по венам, заменяя кровь на мёд. Разум растворялся в их монотонном гуле, уступая место чему-то первобытному и жаждущему.

Экстаз. И тогда, сквозь ледяной холод и гипнотический гул, прорвалось Оно. Волна, исходящая от фигуры с кинжалом. Волна абсолютной, безраздельной силы. Она была древней, как камни под городом, и голодной, как пропасть между звёздами. И она взывала не к разуму, а к чему-то глубже — к инстинкту, к душе, к самой сути жизни.

И душа откликалась.

Восторгом, взрывающимся тысячами фейерверков под сердцем.

В её размытом сознании не осталось места для «я». Осталось лишь желание слиться. Отдаться этому потоку, стать его частью, каплей в этом чёрном океане силы. Смерть переставала быть концом. Она становилась вратами. Высшим актом преданности. Разрыв плоти — желанным разрывом оков обыденности.

Когда лезвие начало свой путь вниз, в её последнем вздохе не было хрипа. Был удовлетворённый стон. Предсмертная дрожь была не судорогой, а экстазом окончательного освобождения. Холод клинка внутри был самой чистой, самой святой вещью, которую она когда-либо ощущала.

Сон разлетелся, как стекло.

Давид сел на кровати, весь в липком, холодном поту. Сердце колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Он ловил ртом воздух, вглядываясь в знакомые очертания своей комнаты, пытаясь отогнать остатки кошмара.

«Психика перегружена. Видел слишком много крови сегодня», — пытался убедить он себя, растирая лицо ладонями.

Но ощущение было иным. Это не было простым отголоском пережитого. Сон был слишком ясным, тактильным. Он чувствовал холод алтаря, слышал тот хлюпающий звук. Он пережил ритуал с обеих сторон. Он чувствовал опьяняющую силу палача и… экстатическую готовность жертвы.

Это было самое ужасное. Согласие. Готовность души разорваться ради прикосновения к чему-то большему.

Давид встал, пошатываясь, дошёл до кухни и плеснул себе стакан воды из-под крана. Вода была тёплой, неприятной. Он выпил залпом, стараясь не смотреть на тёмное окно, в котором отражалось его собственное, бледное и измождённое лицо.

Слова Януса вернулись к нему, тяжёлые и неумолимые: «Скоро всё перевернётся с ног на голову».

Он посмотрел на свои дрожащие руки. Чужие пальцы жреца ещё помнились в их мышцах. Это был не просто кошмар. Это было предупреждение? Или приглашение?

И что-то древнее и голодное, притаившееся в туннелях под городом, казалось, приоткрыло одну из своих многочисленных пастей и дыхнуло ему прямо в лицо.

Давид стоял под струями почти обжигающе горячей воды, пытаясь смыть с себя липкий пот ночного кошмара и призрачный запах крови, который, казалось, въелся в кожу. Вода стекала по шрамам — старым и тому, огромному, на боку, — будто пытаясь сгладить память, в них вписанную. Он тёр кожу мочалкой до красноты, пока сознание не прояснилось, оставив лишь тяжёлый, глухой осадок.

Завтрак был механическим действием: два бутерброда с сыром, быстро закинутые в себя, и крепкий, почти горький кофе. Еда не имела вкуса. Он пил кофе, глядя в окно на серое утро. Осколки сна ещё плавали на периферии зрения — бледные пальцы, тёмный камень, — но он их упрямо отталкивал. «Просто срыв. Слишком много дерьма за один день».

Он натянул спортивные штаны и футболку, зашнуровал кроссовки. Пробежка. Чёткий, знакомый ритуал. Физическая нагрузка, ритм дыхания, стук сердца — всё это помогало загнать хаос обратно в угол подсознания, где ему и место.

Давид вышел в подъезд, спустился вниз по лестнице и выбежал на улицу. Утренний воздух, прохладный и влажный, ударил в лицо. Он сделал несколько глубоких вдохов, настраиваясь на ритм, и побежал.

В парке уже было несколько таких же, как он, бегущих от своих демонов или просто за здоровьем. Он увеличил темп, заставляя сердце биться чаще, выжигая остатки всего, что пережил за последние сутки. Но где-то на самом дне, в той части сознания, что не подчинялась воле, тихо шевелилась тревога — липкая, цепкая и отказывающаяся отпускать.

Давид нёсся через парк Зорге вперёд, к парку Деде Горгуда, словно за ним гнались тени из подземной бани. Он гнал себя до тошноты, до спазмов в диафрагме, пока сознание не превратилось в белый шум, а тело — в машину по переработке кислорода в адреналиновые отходы.