Страница 4 из 20
Аробей молчал. Он помнил. Помнил щелчок затвора. Помнил тяжёлый выдох у своего уха. Помнил, как сознание проваливалось в черноту. Но он не помнил, как его нашли. Не помнил эвакуации. Не помнил, как оказался в медицинском блоке.
— Командование считает, что ты пережил галлюцинации, вызванные воздействием неизвестного вещества, — продолжил Гранит, его голос был ровным, но в этой ровности скрывалось напряжение. — Что ты потерял сознание от кровопотери, а когда пришёл в себя, твой мозг достроил картину произошедшего, основываясь на записи с диктофона.
— А ты? — спросил Аробей.
Гранит наконец поднял глаза. В них не было ни сомнения, ни уверенности. Только холодная, кристальная ясность.
— Я думаю, что ты не сошёл с ума. Я думаю, что там действительно кто-то был. И я думаю, что они вернутся.
Он положил планшет на тумбочку и вышел, не сказав больше ни слова.
С тех пор прошло ещё десять дней. И теперь Аробей снова был в тайге. Снова шёл по серпантину. Снова слушал голос Гранита в наушнике. Но что-то изменилось. Тишина больше не была его защитой. Тишина стала его врагом. Потому что в тишине он слышал то, что не должен был слышать. Шаги. Дыхание. Щелчок затвора.
— Аробей, связь устойчивая, — голос Гранита прервал его мысли. — Спутник вывел тебя на прямую. Ты в трёх километрах от последней известной точки контакта состава номер сорок два.
Аробей нажал тангенту на воротнике куртки, не сбавляя шага.
— Слышу тебя, Гранит. Вижу маркер. Туман густеет, видимость упала до двадцати метров. Следов техники пока нет.
— Принято. Помни, патруль группы «Восток» перестал выходить на связь десять часов назад. Последний сеанс был штатным, без аномалий. Твоя задача — визуальный контакт, оценка обстановки и, при возможности, эвакуация выживших.
— Понял. — коротко бросил Аробей, отключая микрофон.
Прошло двадцать минут медленного, методичного подъёма. Мышцы ног начали ныть, требуя отдыха, но Аробей заставил себя сделать короткую остановку лишь для того, чтобы свериться с компасом.
Серпантин сделал резкий поворот, открывая небольшую площадку, вдавленную в склон горы. И там, в серой мгле, проступили очертания человека.
Это был не солдат и не потерянный турист. Старик в потрёпанном, местами залатанном ватнике, с длинной, спутанной седой бородой, в которой застряли хвоинки и кусочки коры. Через его колено была небрежно перекинута старенькая двустволка с потемневшим от времени и влаги деревянным ложем. Он курил самокрутку, и едкий, горький дым тут же растворялся в сырости, не успевая подняться вверх.
Аробей замер. Он не стал прятаться — в этом месте это было бы ошибкой, выдавшей бы его присутствие. Вместо этого он плавно, без резких движений, снял руку с рукояти автомата, но не убрал её далеко, держа пальцы в готовности. Он сделал шаг вперёд, намеренно, но аккуратно наступив на сухую, толстую ветку.
Хруст прозвучал как выстрел в этой неестественной, давящей тишине.
Старик не вздрогнул. Он не дёрнулся, не потянулся к ружью. Он лишь медленно, с ленивой грацией старого, повидавшего всё хищника, повернул голову, и его блёклые, но пронзительные, словно выцветшие на солнце осколки стекла, глаза уставились прямо на Аробея.
— Ты громко ходишь для того, кто так сильно хочет остаться незамеченным, городской, — прохрипел старик. Его голос напоминал скрежет камней на дне пересохшего ручья.
— Я ищу поезд, — сказал Аробей, подходя ближе, но сохраняя дистанцию в пять метров — оптимальную для реакции на внезапную атаку. — Железнодорожный состав. Он шёл этой дорогой. Военный эшелон.
Старик усмехнулся, обнажив жёлтые, редкие зубы, и сплюнул в сторону, прямо в мох.
— Поезд? Железная дорога молчит уже трое суток. А до того, как она замолчала, я слышал не лязг вагонов и не гудок тепловоза. Я слышал вой.
— Волчий? — уточнил Аробей, сканируя периметр боковым зрением, отмечая каждую деталь.
— Не волчий, — отрезал старик, и в его глазах мелькнула тень искреннего, глубоко запрятанного страха. — Механический. Низкий, вибрирующий. Такой, от которого зубы сводит, а собаки воют, забившись под крыльцо и не смея высунуть нос. Земля дрожала.
Аробей достал из разгрузки небольшую, заламинированную фотографию. На ней был запечатлён командир охраны состава, майор с суровым, волевым лицом.
— Ты видел этих людей? Тех, кто был на поезде?
Старик даже не взглянул на фото. Он выбил самокрутку о грубый каблук валенка, и тлеющие искры погасли в грязи.
— Меня зовут Ворон. И я не люблю, когда военные в камуфляже роются в моей тайге, оставляя после себя только смерть. Но тебе, похоже, повезло, городской. Я видел, как они прошли. Не по рельсам. Они ушли в сторону старых выработок, к бетонным коробкам, что гниют у реки.
— Куда именно? — настойчиво спросил Аробей, делая ещё полшага вперёд.
Ворон помолчал, разглядывая Аробея с новым, странным интересом, словно оценивая, стоит ли этот человек в дорогой экипировке того, чтобы его предупреждать, или он такой же обречённый, как и те, кто прошёл здесь до него.
— За рекой, где лес кончается и начинается ржавчина. Там, где раньше делали станки, а теперь, похоже, делают гробы. Но послушай мой совет, если в тебе ещё осталась капля разума: не ищи их. То, что забрало этот поезд, не оставит тебе ничего, кроме дырки во лбу и забытого имени. Они не люди. Или больше не люди.
— Что ты имеешь в виду? — Аробей сузил глаза.
— Они двигались так, будто у них один мозг на всех, — прошептал Ворон, и его голос дрогнул. — И они видели в темноте. Не свети фонарём, городской. Они видят тепло. Они слышат, как кровь стучит в твоих венах.
Старик поднялся, вскинул ружьё на плечо с неожиданной для его возраста лёгкостью и, не сказав больше ни слова, шагнул в сторону. Он не пошёл по тропе. Он просто вошёл в густую стену кустарника и растворился в тумане так же бесшумно и незаметно, как и появился, словно его и не было вовсе.
Аробей постоял ещё несколько секунд, прислушиваясь. Только шелест ветра. Он нажал тангенту.
— Гранит, ты слышал разговор?