Страница 92 из 102
Глава 20
Каллум Рейн
В те времена, когда Остерхольд ещё не был окутан пеленой моего безумия, в «Обители Желаний» процветали самые извращённые повадки. Клиенты с больным воображением скармливали танцовщицам «Пыльцу Слепого Искушения», заставляя их тела гореть в лихорадке, превращая каждое прикосновение в мучительно-сладостную пытку, от которой невозможно было отказаться.
Мой разум, отравленный тьмой, работал просто: всё, что другие считали высшим наслаждением, я хотел отдать своей Элли. Даже если этим даром должна была стать моя собственная, истерзанная болью плоть.
Я смотрел на неё, пытаясь осознать ту истину, которую она вкладывала в свои слова.
— Когда супруги любят друг друга, они дышат в унисон, точно ветви одного древа, сплетённые в неразрывный узел, — тихо произнесла Элара.
Она повернулась ко мне, и в её глазах, окрашенных лихорадочным багрянцем, я увидел отражение собственного увядания.
— Когда ты ранен или болен, мой дух страдает не меньше. Я чувствую каждый твой надлом, каждую трещину в твоём теле. В такие моменты… я не ищу наслаждения. В моём сердце не остаётся места ни для чего, кроме страха за тебя.
Вспомнились слова, сказанные ею когда-то давно, после того инцидента с зерном. Она сказала, что самые важные для неё люди прочно вросли в её сердце, и любое причинение им вреда — это удар кинжалом по её собственной душе.
— Ты — единственный человек, ради которого я позволю этому сердцу биться, Элли, — прошептал я, чувствуя, как внутри ворочается что-то чуждое, непривычное. — Ты — единственное, что имеет значение в этом мире, полном гнили.
Она подалась вперёд, и её лоб прижался к моему. В этом прикосновении было больше тепла, чем во всём моём проклятом существовании.
— Так что, пожалуйста… стань целым. Вернись к жизни.
Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы смысл её слов просочился сквозь слои моего мрака. Я, обычно не знающий границ в своей жестокости, не ведающий жалости «Безумный Регент», внезапно затих. Мир вокруг сузился до её дыхания, до ощущения её кожи. Я ничего не ответил. Лишь опустил подбородок в ложбинку её плеча, вдыхая аромат её волос, и крайне медленно, с опаской, будто боясь, что она рассыплется от прикосновения, сомкнул руки вокруг её хрупкой талии.
В покоях воцарилась гнетущая, но странно успокаивающая тишина. Две тени, два заблудших существа, сплелись в полумраке, пытаясь удержать друг друга на краю пропасти.
Вошла служанка, неся дымящуюся чашу с лекарственным отваром. Я даже не взглянул на неё — в моих глазах отражалась только Элара. Она велела прислуге уйти, и когда тяжёлые двери закрылись, сама взяла чашу. Она осторожно помешивала ложкой тёмную жидкость, наблюдая за тем, как поднимается густой пар.
— Этот состав должен помочь изгнать яд из твоих жил и укрепить то, что ещё не успело истлеть, — сказала она, глядя на меня с той пугающей нежностью, от которой у меня сжималось сердце. — Каллум, это должно подействовать.
Я следил за движением её пальцев, думая о том, что даже эта горечь лекарства кажется мне слаще, если она подаёт её мне. Я готов был пить любые яды, готов был сгореть в пламени, если в конце этого пути она останется рядом, живая, тёплая, настоящая.
***
Элара Валериус
— Неважно, — прошептал Каллум, перехватывая чашу с отваром. Его голос, ослабленный недавней лихорадкой, звучал в тишине комнаты медленно и тягуче, словно патока. — Даже если бы ты поднесла мне чашу с ядом, я выпил бы его с улыбкой, лишь бы это было из твоих рук.
Его манера выражать чувства всегда граничила с исступлением, была пугающе отчаянной, но я видела сквозь этот мрак. Я видела человека, который так долго был лишен света, что теперь готов был поглотить любой мой жест, любой взгляд. Я пробормотала что-то невнятное, с замиранием сердца наблюдая за ним: мне почудилось, что сейчас он предложит какой-нибудь безумный способ «принять лекарство» — например, передать его губами в рот.
Но Каллум, на удивление, был необычайно покладист. Он запрокинул голову и залпом осушил горькую жидкость, не поморщившись. Лишь когда пустая чаша с глухим стуком опустилась на столешницу, я пришла в себя и потянулась к его лицу, кончиками пальцев стирая капли коричневого настоя, запятнавшие его чувственные, бледные губы.
— Горько? Хочешь, принесу засахаренных ягод? — я улыбнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе.
Он не ответил. Вместо этого он поймал мою ладонь и подался вперед. В его взгляде, прикованном к моему лицу, читалась такая сосредоточенность, будто он пытался выгравировать мой облик в памяти навечно. Помедлив, он прижал свои горячие, все еще пылающие жаром губы к моему лбу.
— Достаточно сладко, — прохрипел он, и от этой низкого, хриплого шепота у меня внутри всё перевернулось.
Небо за окном начинало светлеть, окрашиваясь в холодные оттенки предрассветных сумерек. Навалилась изматывающая усталость. Я зарылась глубже в пуховые подушки, не разжимая объятий, которыми удерживала его рядом.
— Отдыхай, — прошептала я, чувствуя, как он вжимается в меня всем телом. — К утру тебе станет легче.
Игнорируя терзающий его жар, он сжал меня в своих руках еще крепче, словно боясь, что я растаю, как призрачный дым.
***
Каллум обладал поразительной стойкостью: спустя пару дней лихорадка отступила. Но я, едва успев выбраться из плена жара, сама слегла с тяжелым кашлем и приступами удушья, которые терзали меня добрые десять дней. Все это время он не отходил от моей постели, а все государственные дела, требующие его внимания, доставляли сюда его доверенные гвардейцы.
В начале марта, когда столицу Остерхольда заполнил гул празднеств, пришло время объявить результаты большого экзамена. Ведомство Дворцового Протокола готовило пышный Имперский пир в Башне Лазурного Небосвода для новых талантов. Каллум, как Регент, был обязан лично присутствовать там, чтобы отобрать тех, кто займет вакантные места в Алой Канцелярии — это был идеальный шанс расставить на ключевые посты верных ему людей.
Я хотела поехать с ним, чтобы просто подышать воздухом и полюбоваться цветами, но Каллум был непреклонен: он не позволил мне даже встать с постели, опасаясь за мое слабое здоровье. Я понимала его страх: после того, как принц Себастьян Рейн однажды умудрился похитить меня прямо из-под его носа, он стал одержим моей безопасностью. Пусть он молчал, но его тревога сквозила в каждом взгляде.