Тень на странице

У Эдика было красивое лицо, статная фигура, которую так эффектно подчеркивал тонкий черный свитер, приятный голос. От него пахло чем-то незнакомым, но приятным. Он хоть и был напорист, все-таки умел уловить настроение, сделать шаг назад, проявить деликатность. Если бы дело было в Петербурге, она сходила бы с ним на свидание. Но скоро ей предстояло покинуть Казань, это был последний вечер в городе, и обоим было понятно, что все это — лишь короткий эпизод.

От необходимости что-либо решать ее спас возглас:

— Блин, Конс, мы тебя потеряли! Где ты застряла? — это был Аврелий.

Его ни на секунду не смутило то, как близко стояли Констанция и Эдик, он, будто ничего не замечая, заявил:

— Пойдемте, посмотрим набережную — и в отель. Я уже задубел весь.

— Хорошо, Аврелий, — с некоторым давлением произнесла Констанция, надеясь, что он уйдет, но стажер вел себя точно ребенок.

— Давайте, двигайте на набережную. Трындец, меня чуть не сдуло.

— Я обойдусь без набережной, — проговорила Констанция сквозь зубы.

— И слава богу, — отозвался Аврелий, — пойдем сразу к отелю тогда.

И зашагал вперед, явно ожидая, что за ним последуют.

Констанция и Эдик переглянулись, будто бы извинились друг перед другом, и пошли вперед.

Через пару минут они встретились с остальными коллегами. Мила по-прежнему была в центре внимания, Кинг шел чуть позади, сжав руки за спиной, с блаженным видом он осматривал здания и огни по другую сторону реки.

Компания добралась до отеля, шумно ввалилась в холл.

Миша, тот самый молодой книжник из Калининграда, пригласил всех к себе в номер, чтобы продолжить вечер. Кое-кто из казанских коллег согласился, другие ушли, крикнув “до завтра”: в четыре часа дня уходил поезд в Питер, но до этого по программе гостей ждал визит в местный отдел Библиотеки.

Аврелий как-то странно глянул на Констанцию, которая стояла с Эдиком чуть в стороне: как будто она была в лапах чудовища, и он обдумывал, спасать ли. Решение пришлось принимать быстро, и стажер все же поспешил за Милой.

Артур проследовал к лифту. Проходя мимо нее, мягко произнес:

— Доброй ночи, Констанция.

Не стал дожидаться, чтобы узнать, чем закончится их вечер.

— Доброй ночи, Артур, — отозвалась она, с досадой чувствуя, как ее решимость пригласить Эдика к себе тает с каждой минутой.

Она была свободной молодой женщиной, имела право проводить время, как вздумается.

И перед ней был молодой, привлекательный мужчина, наверняка нежный и страстный.

А она так соскучилась по прикосновениям, по ощущению другого человека рядом.

Тогда почему сомневалась?

Когда холл опустел, Эдик посмотрел на нее так, будто продолжение вечера было делом решенным. Запустил руку под ее распахнутую куртку, приобнял за талию. Констанция прикрыла глаза, но перед мысленным взором тут же появился понимающий взгляд Кинга. Она снова услышала его “доброй ночи, Констанция”.

Очевидно, ему было совершенно все равно, как она планировала провести ночь, но почему же ей казалось, поднимись она в номер с Эдиком, это уничтожит что-то важное между нею и Артуром?

А ведь даже не было ничего. И на Эдика ему было плевать. И на саму Констанцию тоже.

Как глупо было думать о Кинге в такую минуту!

Констанция внимательно оглядела лицо Эдика. Объективно, он был красивее Артура: весь такой мужественный и чувственный одновременно, с черными ресницами, которые делали глаза откровенно распутными, с непозволительно пухлыми губами, которые хотелось целовать. У Кинга черты были мягче. Маленький рот, как у Пола Маккартни. И зубы не очень-то ровные. Небольшой нос — аккуратный, маленький, такой пошел бы и девушке. Оливковые глаза — можно даже сказать, болотистые. Цвета вареной спаржи. Пыльного хаки.

Но от хитроватого прищура и многозначительной улыбки, обнажавшей наползающие на тройки клыки, у Констанции подкашивались ноги.

И было бы так нечестно пытаться заглушить пустоту в сердце мимолетной связью. Нечестно по отношению и к Эдику, и к себе.

Отстранившись, Констанция прочистила горло, набираясь решимости. Эдик заглянул ей в глаза, от многозначительного, горячего взгляда сердце забилось быстрее, во рту пересохло.

Констанция тихо выдохнула и, сама не веря, что делает это, сказала:

— До завтра.

Эдик растерянно заморгал, но затем понимающе усмехнулся и предложил:

— Может, выпьем кофе?

Констанция бросила взгляд в сторону небольшого гостиничного бара, расположенного за стойкой регистрации. Можно было бы продлить общение, если бы это ни к чему не обязывало. Но Эдик наверняка думал, что чашка кофе могла что-то изменить. Или считал, что Констанция изображала недотрогу, чтобы он поиграл в завоевателя. Это не то, чего ей хотелось.

— Я устала, хочу лечь спать, — отозвалась она, не чувствуя нужной уверенности.

Прежде, чем он успел сказать что-то еще, Констанция подарила Эдику почти невесомый поцелуй в щеку и пошла прочь.

— Нет, погоди, — он схватил ее за рукав, не дал открыть дверь, что вела на лестницу. — Вы завтра уезжаете. Давай хотя бы просто поговорим?

Наверное, действительно стоило объясниться.

— Извини. Я хорошо провела вечер и, наверное, тебе казалось бы закономерным его продолжение, но я поняла, что не готова.

Она все же дотянулась до ручки. Эдик использовал этот момент, чтобы попытаться поцеловать. Мазнул губами по ее губам, но она тут же отстранилась, взглянула ему в глаза.

— Я не понимаю. Зачем? — требовательно поинтересовался он.

— Что — зачем?

Это дурацкое “зачем”, которое они все повторяли направо и налево. “Зачем”… Не “почему”. На “почему” она бы ответила: потому что так правильнее, честнее. А зачем… наверное, чтобы не жалеть на утро, чтобы не возненавидеть себя, чтобы не пораниться там, где и так болит.

— Зачем уходишь? Мы же явно понравились друг другу.

Констанция осознавала, что, вероятно, он был задет категоричным отказом, поэтому постаралась пощадить его чувства:

— Эдик, ты мне очень понравился, и если бы жил в Питере, все сложилось бы иначе. Но в кратковременных романах я не заинтересована.

Она все же открыла дверь и протиснулась к лестнице.

— И даже кофе нельзя выпить?

— Это будет обещанием чего-то большего с моей стороны.

Дверь за ее спиной закрылась.

Интуиция подсказывала Констанции, что она поступила правильно. Разрывающее чувство одиночества тем временем обреченно билось в груди.