Страница 113 из 117
Глава 47
Аббат Иеремия был роста маленького. Казалось, что коричневая, из грубой шерсти сутана ему велика. Был к тому же лыс и голос имел тихий. А ещё он то ли не слыхал о воинственном бароне, то ли не придавал значения его знаменитости. Ни видом, ни голосом отец Иеремия никак не выказывал родителям новоявленного ученика какого-то особого почтения.
— Да-да.. Насчёт вашего чада высочайшее благословение было. Помню, — подтвердил он барону и баронессе своё согласие принять Хайнца. — Но хочу сказать вам, господа, сразу. Вздорных и ленивых чад в своём монастыре я не держу, а также, чтобы вы тому не удивлялись потом, тут у нас есть юноши не только из семей честнейших, но и из людей чёрных, — те юноши, что особенно к учению способны.
Супруга сразу после этих слов смотрит на генерала, но тот лишь кивает: что ж, то ваши правила. Он встаёт и протягивает аббату, сидящему за столом, кошелёк, в нем двадцать пять золотых.
— Прошу принять.
А тот без особого интереса принимает подношение и, открыв простой деревянный ларец, кладёт туда кошель, лишь сказав на это короткое:
— Храни вас Бог, господа.
И тогда Элеонора Августа спрашивает у него:
— Можно ли мне посмотреть покои, что будут у моего сына?
— Сие невозможно, добрая госпожа, — твёрдо отвечает ей монах, — жёны в кельи братии и послушников не допускаются.
Волков же настаивать на осмотре келий не стал, он заговорил о другом:
— Кузен Генриха Альберта — граф Мален.. Можно ли им как-то быть ближе друг к другу?
— Сие не возбраняется, но у каждого послушника своя келья, — разъясняет родителям аббат, — а для учения группы собираются по способностям.. У графа, несмотря на его молодость, способности весьма велики, он ученик отца Варфоломея, а у того ученики весьма старше вашего чада будут. А в личное время.. Что же, пусть будут близки, так даже будет лучше. Граф может присматривать за Генрихом Альбертом и быть ему опорой тут.
— Так граф учится среди мальчиков, что старше него? Значит, он в учении хорош?
— Граф Мален среди первого десятка самых способных наших воспитанников, — отвечает ему аббат.
Жена и сам монах того, конечно, не могут увидеть, но тут барона разбирает гордость за своего «племянника».
— А слуга, — вдруг вспоминает баронесса. — Мы привезли с собой слугу..
— Учителя, — поправляет её Волков.
— Где же он будет жить? У него будет своя комната или он будет жить в покоях Хайнца? — продолжает Элеонора Августа.
— Мы сие не поощряем, — замечает ей монах. — Мы приучаем юношей обходиться без слуг.
— Да как же человеку можно обойтись без прислуги? — недоумевает госпожа Эшбахт.
На что настоятель отвечает ей лишь выразительным взглядом.
— Он совсем юн, — говорит тогда отец. — Наверное, он моложе всех мальчиков, что я тут видел.
И тогда монах соглашается:
— Да, так и есть.. — он немного думает. — Возможно, я смогу сделать исключение. Но только до следующей весны. Весною мы отпускаем послушников по домам. А как он вернётся, так ему придётся обходиться без слуги или учителя. Братия наши моют кельи учеников, готовят им еду и стирают одежду, того достаточно.. Всё иное юноши делают сами.
— О Господи! — лишь и смогла сказать баронесса на это. И снова она была удостоена монахом очередного выразительного взгляда и тут же снова спросила: — Вы сказали, что отпускаете учеников весной по домам. А из монастыря к родителям вы их выпускаете?
— Нет, — почти строго отвечал ей монах. — Или только по особым случаям. Опять же.. Говоря о графе Малене, мы допускали к нему графиню, его матушку.. Но та слишком уж в слезах своих несдержанна, и после каждого её визита граф становится печален и задумчив. Глух к учению до тех пор, пока не успокоится..
— Можно ли мне увидеть графа? — спрашивает барон.
— Можно ли мне попрощаться с сыном? — интересуется баронесса.
— Разумеется, разумеется, — отвечает им обоим лысый монах.
После всего супруги покинули монастырь, но не уехали сразу, ждали ещё некоторое время графиню и Агнес. Наконец из монастыря женщин выдворили. И едва за ними закрылись двери, Брунхильда принялась рыдать. И Волкову пришлось выйти из кареты, идти к ней и обнимать её, а она была безутешна и, крепко обнимая «братца», приникая к нему, сквозь слёзы говорила:
— Иероним, они отнимают у меня всех моих детей.
Волков же её гладил, но в душе, не показывая вида, злился на неё:
«Так ты же сама рожала детей своих от герцогов без венчания, а для сына вырвала ненужный ему титул.. Чего же ты теперь удивляешься тому да рыдаешь?».
Их объятия затягивались, графиня не хотела выпускать «брата», и Агнес пришлось её оттаскивать:
— Тётушка, отпустите дядюшку. Ну отпустите же.. Он ещё к вам придёт, а теперь пойдёмте. Пойдёмте..
Насилу усадила Брунхильду в карету и пообещала чете Рабенбургов:
— Я к вам ещё сегодня заеду, к ночи ближе.
На том они и расстались. И когда уже поехали, только тут барон заметил, что и жена его плачет. Хотя он думал, покидая монастырь, что она наконец успокоилась, что ей пришлись по нраву чистота монастыря и строгость его настоятеля. Но нет.. Жена есть жена, и ей на роду написано лить слёзы по любому поводу.
Он отвёз жену на постоялый двор, но сам там оставаться не спешил, и тогда супруга интересовалась:
— Вы меня тут покидаете? А сами уезжаете? — видно, женщине сейчас не хотелось оставаться одной.
— С собой вас взять? — спросил у неё барон. — Поедете со мной в литейные цеха?
— Что ещё за литейные цеха? — не понимала его женщина. — К чему они вам?
— Всё для нашего замка, — отвечал ей супруг. — Чтобы дети ваши за лен и титул не волновались.
— А что же я? — жена уже готова была снова рыдать. — Что же мне, одной в трактире сидеть?
— У вас служанки ваши, побраните их за что-нибудь до ужина, а там я уже и вернусь, — предложил ей муж. — А завтра я поеду с вами по лавкам, обещаю.
* ⠀ * ⠀ *