Страница 58 из 60
Он вышел к кругу.
Астор поднялся перед ним, не становясь на колено сразу. Видимо, ждал, позволит ли мальчик. Нэйт смотрел на него, челюсть упрямо напряжена, глаза светлые, злые, живые.
— Назови себя, — сказал Варр.
Нэйт ответил не сразу.
— Нэйт. Сын Миры. Старший в бараке. Тот, кто не оставляет младших.
Голос его был неровным, но не сломался.
Астор опустился на одно колено.
— Нэйт, сын Миры, я, Астор Вейр, отказываюсь от права приказом держать твою силу, твоё имя и твой голос у границы. Стая признаёт тебя ребёнком под защитой, а не долгом службы.
— Я уже не маленький, — сказал Нэйт.
— Нет, — ответил Астор. — Но ты всё равно имел право быть ребёнком.
Вот теперь Нэйт дрогнул.
Не заплакал. Не опустил голову. Только пальцы на руке Руми сжались так сильно, что тот ойкнул, но не вырвался.
Пепельный след на его срезанной метке поднялся темнее, чем у остальных. Запястье, перевязанное моим платком, вспыхнуло серым светом под тканью. Нэйт зашипел от боли. Я шагнула было к нему, но он резко сказал:
— Не надо.
Я остановилась.
Он выдержал сам. Руми держал его правую руку, Ильма — взгляд, я — своё обещание не говорить красивых слов. Астор держал ладонь на камне и не отводил глаз от мальчика, чьё детство прошло под законом, подписанным его рукой.
Когда свет погас, Нэйт остался стоять.
Платок на запястье потемнел, но серого свечения больше не было.
Варр выдохнул.
— Запись закрыта.
Нэйт посмотрел на Астора.
— Это всё?
— Нет, — сказал тот. — Теперь я должен открыть архивы, найти твою мать и всех, кого увели от детей, вернуть тех, кого можно вернуть, и ответить за тех, кого уже не вернёшь.
— Долго будете.
— Да.
— Хорошо, — сказал Нэйт. — Хоть занятие полезное.
На этот раз даже несколько воинов у стены не выдержали и глухо рассмеялись. Смех сразу погас под взглядом Грона, но было поздно: страх в дворе уже треснул.
Грон шагнул вперёд.
— Старшие роды не признают этот круг. Альфа, вы добровольно ослабили власть Вейров. Мы требуем созвать общий совет и поставить вопрос о передаче власти тому, кто способен удерживать границу без уступок детям и женщинам.
Астор повернулся к нему.
— Созывайте.
По двору прошёл шорох.
— Что? — Грон не понял сразу.
— Созывайте общий совет, — повторил Астор. — Но пойдёте туда не с пустыми словами о слабости. Пойдёте с открытыми архивами, с показаниями женщин, с задержанным Валтером, с Эвеной Роут под стражей, с именами детей, которых ваши роды отправляли на границу вместо взрослых. И с воинами, которые этой ночью видели, что взрослая линия выстояла, когда дети перестали быть щитами.
Грон побледнел.
— Вы угрожаете родам?
— Нет. Наконец применяю к ним тот закон, который они так любили применять к слабым: долг перед стаей.
Севард первым отвёл взгляд. Лейтаны молчали. Молодой Лейк из рода Грона, тот самый, что ночью вышел на восточную линию, шагнул из-за плеча старшего.
— Я подтвержу, что дети спасли восточную створку, — сказал он. — И что взрослые стояли только потому, что их предупредили.
Грон резко повернулся.
— Молчать.
Лейк побледнел, но не отступил.
— Нет.
Это “нет” было слабее, чем ночной звон колец. Но для сильного рода оно прозвучало не менее опасно.
За ним вышел второй воин. Потом один из Севардов. Потом заставский с перевязанным плечом. Не все. Конечно, не все. Половина родов по-прежнему молчала, считала выгоду и ждала, куда качнётся власть. Но уже было достаточно. Двор больше не принадлежал Грону, Валтеру и Эвене. Он наполнялся голосами.
Эвену вывели к середине двора после снятия меток.
Она больше не улыбалась. Светлое лицо оставалось ровным, но под глазами легли тени. Рядом с ней шли двое воинов Вейров и Милада с пустой корзиной, как и обещала.
— Эвена Роут, — сказал Астор, — ты задержана до суда стаи за незаконное распоряжение о направлении Мариса Роута на Серую заставу, попытку скрыть его дальнейшую судьбу, участие в похищении Нэйта и сговор с людьми Совета.
— Ты не докажешь всё это до общего совета, — ответила она.
— Докажу достаточно, чтобы ты не успела спрятать следы.
Она посмотрела на меня.
— Вы довольны?
Я подумала, что должна почувствовать победу. Но победа не пахнет дымом, грязью и детским страхом. Победа не стоит рядом с женщинами, которые принесли вещи сыновей, не вернувшихся с границы. Победа не возвращает Мариса, которого ещё нужно найти.
— Нет, — сказала я. — Я не довольна. Я просто больше не молчу.
Эвена усмехнулась.
— Вы думаете, молчание было вашей слабостью. А оно было вашим единственным щитом.
— Тогда хорошо, что у меня теперь не щит, а стая.
Её взгляд скользнул по детям, женщинам, Варру, Керену, Лейку, по тем, кто уже выбрал сторону, и впервые в её лице появилась настоящая усталость. Не поражение. Эвена ещё будет бороться. Роуты будут бороться. Грон не отступит красиво. Валтер найдёт слова даже без трости.
Но серый закон уже нельзя было вернуть прежним.
Его увидели.
А увиденную жестокость труднее снова назвать порядком.
К полудню приказ был записан и оглашён.
Серая застава меняла имя и назначение. Теперь это становился взрослый рубеж северо-восточной границы. На стене должны были служить взрослые воины родов по очереди, с открытыми списками и проверкой поставок. Дети с ранним зовом переходили под защиту нового детского круга: место не на стене, а при стае, где их будут учить слышать границу без страха, знать свои имена, держать связь с родом или с теми, кто станет им родом по выбору.
Когда писец спросил, кто возглавит детский круг, во дворе снова стало тихо.
Я думала, Астор назовёт Варра. Или Дарену, если её вызовут из крепости. Или кого-то из женщин сильных родов, чтобы смягчить удар для старших.
Но он посмотрел на меня.
— Ливия Сорн.
Я застыла.
— Нет.
Ответ вырвался сразу. Не потому, что я не хотела. Потому что слишком хорошо знала цену положения, которое дают сверху. Сегодня тебя называют хранительницей, завтра — удобной вывеской для чужого решения.
Астор не удивился.
— Это не приказ.
— Тогда что?
— Предложение. Не от меня одного. От тех, кто имеет право сказать.
Он повернулся к детям.
Руми поднял руку первым.
— Я хочу, чтобы Ливия была.
Нэйт закатил глаза.
— Руми, это не выбор старшего по каше.
— Всё равно хочу.