Страница 24 из 60
Я не сразу поняла, потом заметила, что мальчик смотрит на мою повязку под курткой. Не с жалостью. С деловым беспокойством.
— Передам Варру.
Руми скривился.
— Он туго вяжет.
— А ты умеешь лучше?
Мальчик пожал плечом.
— Ильма умеет. Она раньше всем завязывала, когда кто падал.
Раньше. До той ночи за линией. До молчания.
— Может, попросишь её? — сказала я.
Руми прижал Клыка к груди.
— Она сама решит.
И убежал прежде, чем разговор стал слишком большим для него.
После полудня Варр принёс мне несколько журналов и сообщил, что Астор требует полный список детей, находящихся на заставе. “Требует” он произнёс с таким выражением, будто это слово за годы въелось в камень стен.
— Он раньше не требовал? — спросила я.
— Раньше списки уходили в крепость раз в сезон.
— Кому?
— В Совет.
— Не альфе?
Варр поставил книги на стол.
— Я не знаю, что альфа читает лично.
— Удобный ответ.
— Правдивый.
Мы посмотрели друг на друга без вражды, но и без тепла. Варр не был моим союзником. Он был частью этой заставы, её жестокого порядка, её ночей, её привычки выживать. Но после новолуния я уже не могла видеть в нём только врага. Он спасал детей, когда мог. И подчинялся законам, которые ломали их. Наверное, именно так система и держалась: не на чудовищах, а на людях, которые каждый день выбирали меньшее зло, пока оно не становилось обычным.
— Мне нужен первый отчёт о ночи, когда Нэйт вышел за линию, — сказала я.
Варр устало потер переносицу.
— Его нет в общем архиве.
— Где он?
— В личном сундуке Лодара.
Я запомнила имя погибшего наставника.
— Сундук здесь?
— Да. Его вещи не отправили семье. Некому было отправлять.
— Откройте.
— Это личные вещи мёртвого человека.
— А Нэйта сделали виновным по изменённому отчёту живые люди. Откройте.
Он долго молчал. Потом взял ключи.
Сундук Лодара стоял в маленькой комнате при оружейном сарае. Внутри лежали сложенная куртка, старые перчатки, деревянная кружка с вырезанной на боку птицей, несколько писем, мешочек с камнями для сигнальной линии и тонкая кожаная папка. Варр снял её бережно. Не так, как трогал отчётные книги. В этом жесте было уважение.
Папку мы открыли вместе.
Первый отчёт был короче, чем я ожидала, но каждая строка в нём меняла смысл истории.
“В ночь новолуния Нэйт услышал голос за линией и сообщил наставнику Рыку. Наставник Рык приказал молчать, посчитав зов проверкой подчинения. Позднее Нэйт, Ильма и Руми покинули внутренний двор через старый лаз. За линией обнаружены следы ребёнка малого возраста, ведущие к сухому рву. Происхождение следов не установлено. При возвращении детей наставник Лодар получил смертельное касание тени. Нэйт пытался удержать Ильму и Руми у линии до прибытия взрослых. Рекомендую проверить источник детского плача и не относить случившееся только к нарушению приказа.”
Я перечитала дважды.
— Наставник Рык — это рыжебородый? — спросила я.
Варр кивнул.
— Да.
— Он приказал Нэйту молчать?
— Судя по отчёту Лодара.
— А в окончательном отчёте?
— Осталось только нарушение и гибель.
Я закрыла глаза на мгновение. Не для слабости. Чтобы не сказать первое, что просилось на язык. Потому что если сейчас я выйду во двор и обвиню Рыка при детях, он уйдёт в защиту, Варр — в порядок, Астор — в расследование, а Совет получит время. Нужны были не вспышки. Нужны были доказательства, цепочка, свидетели, имена.
Я ненавидела, что справедливость приходилось собирать так же аккуратно, как Совет собирал ложь.
— Я заберу копию.
— Копий нет.
— Тогда перепишу.
Варр посмотрел на меня.
— Вы ранены. Вам надо лежать.
— Мне надо успеть за семь дней.
Он ничего не сказал. Только принёс чернила, перо и чистые листы.
К вечеру рука у меня болела сильнее бока. Я переписала первый отчёт, список детей младше десяти лет, выписку из усиленного закона и отметки о продлении сроков. Слова расплывались перед глазами, но я продолжала. За окном двор шумел обычной жизнью заставы. Дети таскали новые пластины, воины Астора чинили лаз, Варр спорил с Рыком у колодца. Нэйт несколько раз проходил мимо сторожки, каждый раз делая вид, что случайно. На третий раз я не выдержала:
— Если хочешь спросить, спроси.
Он остановился у двери.
— Вы нашли что-то?
— Да.
— Про меня?
— И про тебя тоже.
Он вошёл, но остался у порога.
— Там написано, что я виноват?
Я положила перо.
— Там написано, что ты услышал зов и сказал наставнику. Он не поверил. Потом ты вышел сам. Это было опасно и неправильно, но это не та история, которую отправили в Совет.
Нэйт смотрел в пол.
— Лодар умер.
— Да.
— Из-за меня.
Я не стала торопиться с утешением. Дети на заставе не доверяли быстрым словам.
— Он умер, вытаскивая вас.
— Это то же самое.
— Нет. Это страшно, и ты будешь нести это в себе. Но взрослый наставник погиб не потому, что ребёнок услышал плач. Он погиб в месте, где взрослые не укрепили лаз, не проверили зов и не захотели слушать предупреждение.
Нэйт поднял на меня глаза. В них было столько ярости, что я поняла: эта мысль ему нужна и невыносима одновременно. Если вина не только его, значит, все эти годы его ломали неправдой. А признать это иногда страшнее, чем продолжать считать себя виноватым.
— Вы скажете альфе?
— Да.
— Он не поверит.
— Сегодня он уже услышал от Варра то, во что не хотел верить.
— Услышать мало.
— Знаю.
Нэйт подошёл к столу и посмотрел на переписанные листы.
— Вы правда останетесь на семь дней?
— Если меня не вытащат отсюда раньше.
— Вас вытащат.
— Попробуют.
Он кивнул, словно это был единственный честный ответ, и ушёл.
Эвена приехала перед закатом.
Я увидела её из окна сторожки: лёгкая крытая повозка, два всадника из рода Роут, аккуратные дорожные плащи, сундук на задней полке. На фоне грязного двора и обгоревших кольев её появление выглядело почти оскорблением. Словно кто-то поставил фарфоровую чашу посреди кузницы и решил, что от этого копоть станет благороднее.