Страница 15 из 27
Глава 10
Поездка до больницы прошла мимо меня.
За переживаниями сама не заметила, как домчала до больницы.
Внутри пахло хлоркой, лекарствами и той особой больничной тоской, от которой всегда сжимается сердце. Я подбежала к стойке регистрации, и обратилась к медсестре, которая что-то вклеивала в карту.
— Мне нужен Егор, — выдохнула я, опираясь руками о стойку. Голос дрожал, хотя я пыталась держать себя в руках. — Мне звонили… Сказали, он попал в аварию. Пожалуйста, скажите, в какой он палате.
Я объясняла, перебивала саму себя, сбивчиво уточняла фамилию, пыталась вспомнить год его рождения — и с ужасом понимала, что в панике забываю элементарные вещи. Всё это происходило где-то на втором плане. Моё сознание было занято другим.
На первом же плане — первом, главном, выжигающем всё остальное — сидели жуткие, ледяные переживания за него.
Да, я помнила. Конечно, я помнила. Помнила, как ужасно он поступил. Как растоптал пять лет без единого слова сожаления. Но…
Боже, он попал в аварию. Это всё перечёркивает? Нет. Но это просто человеческое отношение. Элементарная жалость к живому человеку, с которым ты делила хлеб и с которым собиралась связать свою жизнь.
Медсестра эта, молодая с растерянными глазами, так ничего толком и не смогла мне объяснить. Только нервно листала журналы и переспрашивала фамилию.
— У них сегодня… — она запнулась, подбирая слово, — завал. Поступило несколько машин. ДТП на трассе. Ваш… Егор — не один такой.
Я поняла, что столкновение было серьёзным, пострадало много людей. Медсестра выглядела испуганной и, похоже, совсем недавно начала работать — она до сих пор путалась в компьютерной программе и не знала, где лежат нужные бланки. Но всё же палату она мне назвала. И обнадёжила:
— В критическом состоянии он не был. Когда привезли, был в сознании. Но лучше уточните у лечащего врача.
— Спасибо, — бросила я на бегу и рванула к лестнице.
Я быстро поднималась по ступенькам, прыгая через две, чувствуя, как пульс бьётся где-то в горле. Кофта промокла от пота, хотя на улице было нежарко. Ладони стали липкими.
Мне хотелось бежать, лететь, как можно быстрее оказаться рядом с ним, увидеть собственными глазами, убедиться, что он жив и что всё будет хорошо.
А потом… потом можно снова его ненавидеть. Но сначала — убедиться, что он в порядке.
Впопыхах я не сразу сориентировалась в местной нумерации палат. Коридоры здесь были странными и извилистыми. К тому же везде был какой-то кипиш. Носились медсёстры с капельницами, кто-то громко стонал на каталке, мужчина в замызганном халате кричал в телефон, что врачей не дозваться.
Когда я наконец высчитала нужную дверь, то сразу ломанулась к ней, не разбирая дороги.
Дверь была наполовину открыта. Я уже протянула руку — почти коснулась холодной металлической ручки… как вдруг замерла.
Изнутри донёсся голос:
— Мил, ну всё хорошо со мной. Говорю же — нога сломана, да пара ушибов. Ерунда. Не реви.
Это был голос Егора.
Хриплый, осевший, с каким-то непривычным надрывом. Словно он только что откашлялся после дыма или сдерживал боль. Но я узнала его бы сразу из тысячи.
Рядом с ним звучал другой голос — мягкий, воркующий, который что-то нежно щебетал в ответ.
А не та ли это блондиночка, что лежала в нашей постели?
Девица что-то неразборчиво заговорила снова, но интонации были такие заботливые, такие сладкие, что к горлу подкатил комок тошноты.
Я осторожно, стараясь не скрипеть кроссовками, сдвинулась в сторону и заглянула в палату. Очень и очень осторожно — одним глазом.
И да. Увидела её. Ту самую блондинку. Она сидела на краю его больничной кровати, держала его за руку и что-то нашептывала.
Значит, Мила.
Я медленно шагнула назад и скрылась за дверью. Внутри всё обожгло кипятком.
Какая же я идиотка!
Вот так — примчалась, бросив всё.
«Человеческое отношение»? «Страх за его жизнь»? Стало жалко его? Ей-богу, смешно.
Так зачем же я ломанулась сюда как угорелая?
Стало гадко. До тошноты, до кислого привкуса во рту. Я чувствовала себя последней дурой. Той самой бывшей, которая не может отпустить и прибегает по первому зову.
Мимо меня кто-то пронёсся — то ли санитар, то ли посетитель — грубо задев плечом. Меня пошатнуло, голова дёрнулась, и это резкое движение, словно пощёчина, отрезвило.
Да. Нет смысла оставаться здесь ни секундой дольше. Нужно уходить. Пока меня не заметили.
Я развернулась и зашагала к лестнице. Я почти дошла до поворота, уже взялась за перила…
И вдруг по коридору разнеслось истеричное, срывающееся на визг:
— Ах ты дрянь!
Я замерла. Словно ноги приросли к кафельному полу. Медленно, с нехорошим предчувствием, я обернулась через плечо.
На пороге палаты стояла мать Егора.
Эта женщина всегда была… странной. Импульсивной, с резкими перепадами настроения, порой откровенно неадекватной. Я раньше списывала это на возраст и тяжелый характер.
Но сейчас… сейчас она выглядела иначе.
Инфернально. Другого слова не подобрать.
Ну просто исчадие ада.
Глаза потемнели от злости и смотрели с ноткой безумия. Ноздри раздуты, нижняя губа дрожала крупной дрожью, плечи расправлены, сжатые кулаки побелели от напряжения. Словно цербер, готовый вот-вот сорваться с места.
Не хватало только потёкшей слюны для полного безумного образа.
— Это ты, мерзавка, во всём виновата! — завыла она сиреной.
Так громко, что звук, казалось, отражался от стен и множился. Люди вокруг вздрогнули. Даже дед с капельницей, который плёлся по коридору, держа аппарат перед собой как щит, шарахнулся в сторону, едва не споткнувшись.
— Это всё ты! Из-за тебя мой мальчик в больнице!
Я, окаменев, смотрела на эту разъярённую женщину. Язык прилип к нёбу. Я хотела сказать что-то разумное, спокойное, но вместо этого с губ сорвалось:
— Что я… сделала?
— Ты довела моего мальчика до такого состояния! — взвизгнула она ещё громче. — Ты его выгнала из дома! Он расстроился! Он переживал, и вот — попал в аварию! Из-за тебя, прохиндейка!
Она вытянула кривой, трясущийся палец и указала им прямо в мою сторону. На всякий случай, чтобы кто не понял, про кого речь. Теперь точно все поняли.
По коридору прошёл шепоток. Люди оборачивались, замирали, некоторые начинали откровенно глазеть.